Облака перемен полностью

Зато говаривал, что нуждается в деньгах. Нужды были очевидны, о них упоминалось безбоязненно: бедность – не порок.

Масштаб нужд я мог себе представить.

Большой ухоженный участок, отличный дом, несколько квартир в Москве, две машины (олдтаймер в Кондрашовке я видел, был и какой-то джип в городе), ещё кое-что по мелочи…

Василий Степанович частенько вздыхал, что собственность требует денег на содержание. Ох уж, дескать, и влетает ему в копеечку эта Кондрашовка, будь она неладна. Одни налоги чего стоят!.. А дом!.. А садовник, а охрана!.. И ведь все рвут, все рвут. Вот такие дела-то: собираем крохами, раздаём ворохами.

Тем не менее, поскольку о том, чтобы продать имение, речи всерьёз никогда не заходило, следовало заключить, что Кондрашов находит способы исправно платить по счетам.

Кроме того, Василий Степанович подчас позволял себе невнятные сетования в отношении банков: по его словам, это были не банки, а хищники и крокодилы. Попробуй кредит взять – обдерут как липку. И слова не скажи, такая у них, понимаешь, ставка Центробанка. А те жалкие проценты, что сами они начисляют на вклады, так это просто слёзы. Сам на таких от горя исплачешься, вот какие проценты. Ни черта на таких процентах не заработаешь, а ведь как нужно.

Сожаления о мизерности процентов невольно наводили на мысль, что где-то лежат некие суммы, на которые эти жалкие проценты могут быть начислены.

Кроме нужд практических и совершенно реальных, была ещё одна статья расходов, которая пока ещё была предполагаемой, но в будущем, судя по всему, могла оказаться очень ёмкой.

Она касалась потенциального дворянства Василия Степановича.

Заговаривая о нём, он утрачивал бо`льшую часть свойственного ему здравомыслия.

Поначалу я пытался уйти от темы, заверяя, что в этих делах ничего не понимаю. Василий Степанович восклицал с немного сконфуженной улыбкой, будто ему было неловко убеждать кого-то в столь очевидных вещах: «Да это же так просто! Да это же так интересно!»

Кондрашов отдавал себе отчёт, что его светлая мечта не имеет под собой серьёзных оснований. С другой стороны, какая мечта имеет под собой серьёзные основания? Мечта – она потому и мечта, что до поры до времени безосновательна и даже эфемерна.

Случай Василия Степановича был таков: не имея оснований быть дворянином, он всё же имел страстное желание им сделаться.

Он расстилал передо мной простыни чужих генеалогических древес, жарко толковал о заслугах российского дворянского сословия перед отечеством, показывал наброски своего возможного герба (сделал один художник-геральдист из РГИА), увлечённо повествовал о серебряных ангелах, мечах с золотыми рукоятями, золотых щитах, опрокинутых полумесяцах, трилистных крестах, серебряных шлемах – а также о львах, пантерах, скакунах и ещё бог весть каких знаках славы, могущества, отваги и верности.

Сбавляя тон и вздыхая, Василий Степанович пенял, что его происхождение даже отдалённо не соответствует требованиям Дворянского собрания. Жаловался, что шансов на законное вступление в сие возрождённое сословие он не имеет никаких – не может даже войти в число ассоциированных членов, куда берут потомков российских дворян по женским линиям.

Он мог бы стать так называемым личным дворянином, но для этого требуется прямой указ главы Российского императорского дома – а как его добиться, он не знает. Бюрократия, всюду бюрократия, просто руки опускаются!..

Остаётся один путь…

Помнится, впервые заговорив об этом, Василий Степанович замолк, печально качая головой.

– Какой же?

– Что?

– Какой, вы говорите, путь? – повторил я.

– Да какой… – вздохнул Василий Степанович. – Как везде. Денежное пожертвование.

И посмотрел на меня с неясным вопрошанием во взгляде.

– Конечно же, – говорил я, – тебе нужно готовиться к худшему. Жизнь так устроена: смысл имеет лишь подготовка к худшему. Наивная привычка с надеждой смотреть в будущее нелепа. Вера в лучшее не гарантирует, что оно существует.

Доказательства излишни, но если хочешь, то пожалуйста. Вот, например, я видел, как человек опаздывал на поезд.

То есть что значит – опаздывал; тут следует использовать совершенный вид глагола, он решительно и бесповоротно опоздал: выскочил, когда даже последний вагон, не говоря о прочих предыдущих, проехал половину перрона.

И ничто не обещало, что уходящий поезд может вдруг остановиться или замедлить ход.

Как ни смотри на эти печальные обстоятельства, каким боком их ни поворачивай, в итоге придётся с прискорбием заключить, что злосчастному пассажиру совершенно не на что было рассчитывать.

И что же? – он всё равно побежал за ним! А если учесть, что у него было два пудовых чемодана, он так топал, что содрогались бетонные плиты перрона.

Почему он повёл себя именно так? Почему не выбрал какой-нибудь более разумный способ действий, – почему, например, не остановился, не сел на чемодан и не разрыдался, если это пустяковое событие так его расстроило?

Да потому, что он не мог признать, что надежда была тщетна. Уже сотрясая плиты перрона, он ещё думал, что его вера оправдается.

Вот каковы мы – люди!..