Облака перемен полностью

Ну что такое костюм? Что такое этот несчастный кабриолет? Разве не всякий, независимо от ума или способностей, может обзавестись кабриолетом и костюмом? Главное, чтобы хватило средств.

Но в том-то и штука: это будет какой-то другой кабриолет и какой-то другой костюм – совсем не такие кабриолет и костюм, как у Александра! – всего лишь их жалкие подобия, просто лаковые железки и шёлковые тряпки. Тот, кто смог овладеть этими железками и тряпками с помощью денег, останется тем же, кем был и до обладания, – никем.

Если это не предмет, а знание, им может владеть любой профан. Но в случае Александра, попав к нему, оно загадочным образом обретает новые измерения и особую весомость.

Если это отношения с другими, то у всех они есть, мы все ими повязаны, – но Александр одарён способностью видеть их в развитии и, словно оценивая течение реки, заранее понимать, где могут в них встретиться пороги и мели и что нужно сделать, чтобы благополучно провести своё судно.

Верно сказано, что такая благодать подобна царским правам: одни, согнувшись в три погибели, орудуют в рудниках молотками и клиньями, чтобы добыть обломки драгоценной руды, или в адском жару и копоти стоят у золотоплавильных печей. А он знай себе чеканит монету, мимоходом оттискивая на каждой своё изображение: случайно подхватив что-то, тут же возвращает в мир, успев придать этой мелочи отпечаток самого себя.

Солнце сместилось и лезло теперь в прорехи берёзовой листвы, несовершенной в отношении светоизоляции, заставляло щурить глаза – а они и без того закрывались.

На общество снизошли блаженные минуты сытого отупения.

Именно их Василий Степанович почему-то счёл подходящими для серьёзного разговора.

Он сказал Александру несколько слов, тот удивлённо пожал плечами, покивал, явно ленясь сразу приняться за дело, но потом всё же с кряхтеньем поднялся, и они удалились на террасу.

Я смотрел им вслед, испытывая полуосознанное желание пойти за ними: мне хотелось ещё и ещё быть рядом. Лилиана и Клавушка, договаривая нечто вполне бессвязное, заворожённо смотрели в ту же сторону.

Я сказал что-то насчёт чая – и обе они взглянули так, будто их пыталась потревожить загробная тень, чьё присутствие в вещном мире фиктивно.

Через минуту я заглянул на террасу. Кондрашов с Александром сидели за столом. Я спросил:

– Чай будете пить?

– Василий Степанович, милый, это совершенно невозможно, – говорил Александр, виновато улыбаясь и очевидно мучась необходимостью в чём-то Василию Степановичу отказывать. Одновременно он мельком, но доброжелательно посмотрел на меня и виновато пожал плечами. – Просто совершенно! Я ведь и в прошлый раз вам то же самое говорил. Я не знаю, откуда у Клавушки такие сведения, но…

– Александр, дорогой! – пророкотал Василий Степанович. – Да вы поймите! Я же не то что как-нибудь там, я со всей душой! Это же всё-таки, так сказать, разница! Разве нет?

– Конечно, конечно, – не теряя приветливости и мелкими кивками подтверждая верность сообщаемого, сказал Александр. – Просто я не до конца понимаю, Василий Степанович, почему вы в этой информации так уверены?

Я обошёл террасу и направился на кухню. Там было жарко, солнце палило в большое окно. Я вылил старую воду, сполоснул, наполнил свежей и включил электрический чайник. Затем так же сполоснул, наполнил и поставил на плиту большой зелёный.

– Скоро будет чай, – сказал я, вернувшись.

– Дело не в том, сообщают мне инсайдерские сведения или нет, – мягко, словно успокаивая неразумного ребёнка, говорил Александр. – Допустим, сообщают. Допустим, они достаточно достоверны. Но всё-таки не на все сто. Их достоверность – примерно, скажем, девяносто пять процентов. Можно такие использовать? Конечно можно. Девяносто пять процентов – весомая заявка на победу…

– Вот видите! – встрял Кондрашов с выражением «а я что говорил?!».

– Но остаётся ещё пять! – не уступил Александр. – Которые погружают нас в пучину вероятностного…

– Это в каком же смысле?

– В таком, что, приступая к игре, вы можете быть уверены только в том, что вероятность выигрыша составляет девяносто пять процентов. Повторюсь: не сам выигрыш, а его вероятность. Хорошо ли это – девяносто пять процентов вероятности выигрыша? Как посмотреть. Возможно, это очень, просто баснословно хорошо. Но когда игра окончится, ваш выигрыш вовсе не составит девяносто пять процентов от чего-нибудь. Равно как и проигрыш не будет равен оставшимся пяти. Нет. Вы или выиграете целиком то, на что замахнулись, – или проиграете всё, что поставили. Понимаете?

– Как не понять…

– Даже если бы достоверность инсайда составляла девяносто девять процентов… даже если бы она была девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента!.. вы или выиграете – или проиграете всё. Обратите внимание: то же самое может произойти и в том случае, если достоверность составляет всего один жалкий процент, даже одну сотую процента. Вероятность меньше, но ведь она тоже может реализоваться! И если она реализуется, уже не имеет значения, с чего вы начинали. Понимаете? Тут так: или – или.