Облака перемен полностью

– Василиса Васильевна? – сказал я. – Добрый день. Это Серёжа…

– Ах, Серёжа!.. – удивлённо отозвалась она.

Удивлённо – и даже радостно.

Прозвучавшая в первую секунду нотка радости оказалась последней.

– Серёжа, Серёжа!.. А ведь я хотела вас позвать, – сказала Василиса Васильевна. – Но она упёрлась: нет, и всё тут.

В том, что она упёрлась, ничего удивительного не было. Я только ещё не понимал, куда именно Василиса Васильевна хотела меня позвать.

– Да на поминки же, – пояснила она. – А вы не знаете?.. Вы лучше приезжайте. Да когда?.. да сегодня и приезжайте. Можете?

В электричке мне было о чём подумать, но ни до чего нового я не додумался. Пока шагал к торцу платформы, успел пожалеть, что легко оделся. Автобус стоял как по заказу. Я забрался в тёплое, пованивающее пластмассой нутро. Через пятнадцать минут вышел на остановке «Дер. Колесово». Пронзительный сырой ветер налетал и здесь. Двести метров до ворот я слушал, как тяжело и неприветливо ворочает он верхушки ёлок, как тонко подсвистывают голые ветви осин.

Василиса Васильевна сказала, что на террасе прохладно, сидели в гостиной.

В последний раз я сюда заглядывал в конце лета. Дни стояли ясные, тёплые, всё вокруг было ярким, рыжим – где с прозеленью, а где и с позолотой.

Теперь мартовское солнце хоть время от времени и совалось ртутным пятаком в прорехи поредевших к концу дня туч, хоть и пронизывало бледными лучами геометрически-чёрную обрешётку яблоневых ветвей (на них трепался десяток-другой переживших зиму заскорузлых листьев), а всё же подоконников касалось призрачно-пятнистыми колыханиями, словно свет струился сквозь зацветшую воду.

Скоро стало смеркаться. Василиса Васильевна щёлкнула выключателем и по очереди задёрнула занавески на окнах, почти не дав люстрам времени полюбоваться своими ослепительными отражениями.

Даже сравнительно большие события можно вместить в десять или пятнадцать слов – правда, тогда они получаются тяжёлыми, как ящики, плотно набитые мануфактурой, – а потом вытягивать из каждого кисею бесконечных подробностей.

Вот и Василиса Васильевна с самого начала произнесла, выговорила со слезами те несколько фраз, что содержали суть дела, а я так же кратко ужаснулся и воскорбел.

Теперь мы сидели за чайным столом.

– Понимаете, Серёжа, он же привык, – говорила Василиса Васильевна тоном таким соболезнующим, будто не она, а я потерял любимого человека. – Он, вообще-то, очень осторожный был. Уж такой осторожный, такой осторожный!.. Бывало… Да что говорить!.. – Она не стала продолжать начатое, а только отмахнулась. – Несколько-то раз всё без сучка без задоринки. Он всё осторожничал с ним, небольшими проверял. Потом рискнул – сто двадцать отвалил. Я за голову схватилась, когда признался. А и со ста двадцатью нормально вышло: через неделю всю сумму вернул. Плюс, соответственно, двадцать процентов.

– Ничего себе.

– Так и это не всё! – воскликнула Василиса Васильевна. – Через неделю ещё сто шестьдесят пошло! Спешили!.. Он ведь тоже не на ровном месте всё это делал… какой-то брат у него в банке… Собрался уезжать этот брат, в Женеву, что ли, или куда там… Может, на время, а может, и совсем… После отъезда становилось невозможно. Вот они и… Всё спешили, – горестно повторила она. – Ну и вот. А потом…

Собственно, я знал, что потом, – прозвучало неоднократно. Но всё-таки каждый раз заново ошарашивало.

– Прямо заколдованный сделался. Что смог в деньги обернуть – всё собрал. Я говорю: Вася, одумайся!.. Куда там. Сколько-то на счетах было… что-то за драгоценности выручил. Радовался, что покупатели у него давно были, а то бы в такой спешке без ущерба не обошлось… За Кондрашовку залог получил… и тоже в яму!

– Ёлки-палки, – сказал я. – Это вы не говорили, про Кондрашовку-то. Кондрашовка заложена?

Она покивала, поджимая губы и, кажется, снова готовясь всплакнуть.

– Ну да, заложена… Он же в итоге девятьсот сорок тысяч зелёных наскрёб. Откуда бы такие деньги?

Слова «наскрёб» и «девятьсот сорок тысяч» плохо вязались друг с другом, но… Я подыскивал вопрос поаккуратнее.

Василиса Васильевна опередила:

– Лилианочка так и ахнула!

– Она не знала?

– Откуда!.. Вася же как с ума сошел: всё сам, всё он сам!.. Никого не слушал! Лилианку и не подумал в курс дела ввести. Она несмышлёная, что она понимает!.. Да и что она-то? Если б и сказал, что с того. Она бы, может, и поддержала.

Василиса Васильевна кинула на меня взгляд, в котором читалось сомнение: стоит ли со мной заводить разговор о Лилиане? Вроде как я тут тоже сторона страдательная. Вроде как не упаду ли я в обморок от сердечной боли.

Я поморщился:

– Ладно вам… Но я не понял. Поддержала бы что? Чтобы отец Кондрашовку закладывал?

– Ну да. Она же, дура, всё готова была ему отдать!

Василиса Васильевна заговорщицки понизила голос и заговорила глухо, в неожиданно ведьминских интонациях: