Облака перемен полностью

– А я бы его, паразита!.. Я б его, мерзавца лощёного!.. Я бы с ним не знаю что бы сделала!.. На кусочки бы подлеца!.. На медленном огне бы!.. Кровь бы из него по капле выпустила!.. Ведь как втёрся-то, а! Гад, гад! Сволочь гадская! – повторяла она, невидяще глядя перед собой, раскачиваясь и всё сцепляя и расцепляя пальцы на скатерти. – Господи, жалко-то как! Как жалко!..

Я молчал.

– Это она в мать пошла, – определила Василиса Васильевна, вытерев заново промокшие глаза, и сурово посмотрела в скатерть. – Да ещё какую сцену мне устроила!..

– Какую сцену?

– Да какую… Это я, значит, должна была следить, чтобы Василий Степанович ему денег не давал. А что Кондрашовку погубил, так ей такое и в страшном сне не могло привидеться, – и тоже, значит, я не уследила. Я во всём виновата.

Я осторожно поставил чашку на блюдце.

– Но в чём же я виновата?! – воскликнула Василиса Васильевна, воздевая ладони. – Что я могла, если он с ума спятил!.. А она прямо криком! И словами всякими! И меня, и Васю!.. И дураком старым его называла!.. Вообразите, Серёжа: прилюдно, на поминках!.. И опять на меня: ты, дескать, тому причина, что я без копейки осталась! Не могла старого дурака остановить, когда он последнее проходимцу отдавал!.. Проходимцу!.. А что ж ты сама-то с этим проходимцем!.. Сама-то как!.. Как не знаю кто!.. как кошка драная!.. А отец что?.. что отец, ей на отца плевать, она о деньгах больше думает!..

Василиса Васильевна замолкла и перевела дух.

– Боже мой!.. Ну ладно, это я сгоряча… Не такая она всё-таки, Лилианка-то, не такая… Господи, мне ведь и её-то как жалко! Положение-то у неё теперь какое!.. Хуже губернаторского!.. Кондрашовку заберут… в кармане вошь на аркане… да ещё отца нет! За отцом-то она как за каменной стеной была, а теперь что?.. Вот беда-то!.. Кто ещё её, дуру такую, пожалеет?.. Может, её-то мне и жальче всех… Степанычу-то моему что? Степаныч мой с облачка глядит. Глядит, диву даётся. Вот, думает, дурачки какие у меня все… ишь, глупости какие там у них, заслушаешься!.. А её жалко… да что уж. Сама виновата, конечно… – Василиса Васильевна вздохнула и заключила: – Это точно, в мать она такая уродилась. Тут как ни прикинь – всё в мать получается.

– Да? Вам виднее.

– Ещё бы, – хмыкнула она. – Ещё бы не виднее. Когда Верка пропала, Лилианке года не исполнилось.

– Верка?

– Ну, – поморщилась она, – Вера Шерстянникова, Васина жена.

– Пропала – в смысле «погибла»? Лилиана говорила: мама на машине разбилась.

Василиса Васильевна поджала губы.

– Разве нет?

– Ну да, разбилась…

Василиса Васильевна взглянула на меня с сомнением.

– Судя по всему, тут что-то не так, – предположил я.

Она кратко вздохнула:

– Серёжа, чая ещё? И почему вы не берёте кексики? Берите, хорошие кексики. Я старалась…

– Я возьму, – кивнул я. – Но тут вот какое дело, Василиса Васильевна. Вы же знаете, мы с Василием Степановичем работали над книгой его воспоминаний. И он мне очень много о себе рассказывал. Может, кое в чём мне о нём известно даже больше вашего…

– Ну, это вряд ли! – рассмеялась она.

– И потом, с Лилианой я никогда больше не увижусь, можете не сомневаться. Её ушей ничто не достигнет. А поскольку мне очень хотелось бы знать больше деталей о той жизни, в которую я и так довольно глубоко проник… я имею в виду жизнь Василия Степановича… может быть, вы всё-таки скажете мне, что скрывают ваши таинственные, но прозрачные умолчания?

– Да какие умолчания, бог с вами!.. – Она пожала плечами. – И чем это они такие прямо прозрачные?

Я молчал.

Она неуверенно покачала головой, откинулась на стуле, звякнула ложечкой о блюдце. И сказала, будто на что-то решившись:

– Мне ж пришлось ей вместо матери стать… Вместо Верки-то!

Когда Василиса Васильевна впервые применила столь уничижительное поименование, я решил, что это случайно. Не тут-то было: оказалось, так проявляется её давняя неприязнь к Верочке Шерстянниковой.

Сама-то Верка, рассказывала Василиса Васильевна, и трёх месяцев с девчушкой нормально не посидела. Ей когда ребёнком заниматься? У неё же планов громадьё: пробы, съёмки, ещё и в театре хотела она себя как следует застолбить, а то что же всё кино да кино, сколько можно. Такая мелочь, как рождение дочери, не могла своротить её творческую личность со столбовой дороги взыскательного художника. Она знала, что в конце пути её ждёт слава – настоящая, оглушительная слава, неоспоримая, даже, может, мировая!..

Так что ей не до младенца: у неё съёмки, пробы да театры, у неё премьеры да вечера, букеты да интервью.

А всё лишнее на Василисе: раньше хозяйство да принеси-подай, а теперь ещё и детская. Няньку, правда, взяли дополнительную: когда Василиса Васильевна заявила Кондрашову, что она не лошадь тянуть такую прорву; да и лошадь-то, если разобраться, во все стороны разом бежать не может.