Облака перемен полностью

В какой-то момент я это преимущество чуть было не утратил. Не знаю, что взбрело. Откуда бы могла такая глупость взяться. Дикость какая-то. Чуть было не испортил. Всё бы пошло прахом.

Наверное, это оттого, что я был растерян.

А что удивительного? Растеряешься, пожалуй. Столько всего сразу всколыхнулось. Столько всего забытого. Столько давнего. Прошлое уж заросло… покрылось новой кожей… почти бесследно.

И тут такое.

При этом я сразу, в первую секунду, в первое мгновение понял, что должен сделать. Словно все эти годы я ни на мгновение не сомкнул глаз, а только думал и думал, что и как следует предпринять.

Ничего похожего в эти годы не было – и вдруг обнаружилось, что было. Просто я не знал – а оно было. Оказалось, что дело давно решено. Решено в целом – эскизно, но отчётливо; осталось проработать кое-какие детали. Без спешки просчитать, определить, как именно это должно случиться.

Как именно, да: как именно.

Как именно – меня ведь с той первой секунды только это и волновало. Окружающее сразу подёрнула рябь странной сосредоточенности, я толком ни на что не обращал внимания.

Статная женщина говорила звучно и торжественно, широкая красная лента царственно пересекала её серебряное платье с правого плеча до талии. Я что-то подписывал, по окончании процедуры хлопали бутылки. Потом недолго ехали, летел снег. Надвинулся Петровский путевой дворец, и мы влились в охват его красно-белой подковы. На пятки нашей процессии почти наступала следующая – они уже высаживались из пяти или шести джипов, а мы ещё проходили между пузатыми колоннами.

В зале «Карамзин» разливалась скрипично-виолончельная нега. Через часок взялись за дело увеселения по-настоящему. Гром прерывался лишь на то, чтобы наёмный устроитель-тамада проревел в микрофон очередное заученное. Кто-то оставался за столом, кто-то топтался на танцевальном пространстве. Александр поднялся, сказав что-то Лене, она рассмеялась.

В этот-то миг меня и охватило это нелепое желание. Идиотское, деструктивное.

Пойти за ним, нагнать у двери, войти следом. Он двинется к писсуарам, я встану рядом.

И секунд через пять спрошу невзначай, даже, может быть, не поворачивая головы: «А что, Шура, он же Александр, ты меня не узнаёшь?»

Ничего такого я не предпринял. Но вообразил в мельчайших деталях, как бы это могло быть…

Когда в половине четвёртого он появится из дверей, я кратко посигналю и распахну пассажирскую дверцу.

Он увидит. Это будет вполне естественно. Всего двадцать метров. Не встречаться же нам посреди лужи. На дворе плюс шесть, почему бы и не пройти двадцать метров.

Кроме того, у меня в руке самописка. Не знаю, разглядит ли он её с такого расстояния, всё-таки двадцать метров. Я нарочно выбрал блестящую, хромированную, должен заметить. Она покажется ему продолжением начатого. Добавочным подтверждением. Хотя он и так ничего не подозревает. Но кашу маслом не испортишь.

Я же хочу подарить ему книжку. Вот и самописка – чтобы подписать. Мне приятно это сделать. Он не первый встречный. Он лицо значительное, у него офис на двадцать седьмом этаже башни «Империя».

Я посмотрел на часы. Пятнадцать тридцать четыре.

Плюс-минус.

Глупо было мне рассчитывать на везение.

Но я всё-таки рассчитывал на везение. А о том, что будет, если мне всё же не повезёт, я не думал.

Даже странно. Я понимал, что не смогу выйти сухим из воды. Это было бы чудо, а чудес не бывает. Тем более при современном развитии криминалистики.

Но всё это было словно за горизонтом. Линия горизонта – что за ней? Никто не знает. Может, там море. А может, горы. Что о них без толку думать?

Да. Так вот.

Двери закрыты, стёкла подняты. Салон автомобиля сравнительно звукоизолирован. Следовательно, велики шансы, что выстрела никто не услышит.

А если услышит, не поймёт, в чём дело. Мало ли что там хлопнуло. Кирпич упал. Дверь закрылась с треском. Жердь уронили. Какая жердь?.. тут нет никаких жердей. Но город всегда чрезвычайно шумен. То и дело что-нибудь лязгает. То там, то здесь. Бабах, бабах. Отголоски. С набережных вечный гул. Как грузовики пойдут – святых выноси. Между башнями свистит ветер. В двух шагах выход из метро.

Кроме того, если бы повторялось, тогда да: насторожился, голову вскинул, ухо приклонил. А если треснуло, и всё, то непонятно. Мудрено ли ослышаться.

Одного раза вполне хватит. Я проверял на досках. Сантиметровую насквозь. И даже не совсем в упор.

Дальше сложнее.

Хорошо бы и этого никто не заметил. Шансы, что кто-нибудь именно в эти секунды будет пялиться из окна, невелики. Тем более что три нижних этажа, судя по окнам, служебные. Буфеты какие-нибудь. Вёдра-швабры. А чем выше, тем круче угол зрения, труднее увидеть происходящее в салоне. Но почему бы, например, скучающей уборщице всё-таки не глянуть. Машина в двадцати метрах от стены. Двадцать метров вверх – примерно, скажем, шестой этаж. С шестого этажа – угол в сорок пять градусов.

Примерно сорок пять. Значит, даже с шестого что-то ещё можно увидеть.