Сосредоточившись, собравшись с силами, она попыталась восстановить вокруг себя защитный кокон. Его следовало только вообразить. Представить. Ощутить. Когда ей это, наконец, удалось, она увидела, как вспыхнуло в окружающем воздухе голубое свечение. Интенсивное небывало, просто неистовое, как северное сияние. Видно, Пыря, пользуясь ее слабостью, старался изо всех сил. А вот выкуси, злорадно подумала она. Тебе уж точно ничего не обломится. Ни комиссарского тела, ни комсомольского духа.
О, боги, что ты несешь?
Неожиданно, с большим запозданием, накатило, вдруг стало жалко себя до слез. Она и всплакнула, и зашлась в близком к экстазу пароксизме чувствительности. Налетело потоком с гор — и схлынуло, забрав все силы, но и унеся с собой часть тяжести. Ей сделалось чуточку легче.
Теперь-то я понимаю, подумала она, что самый лучший вариант проживания этой ебучей матрицы — пройти по ней тенью, тихо, без особых страстей, получая за хорошее поведение маленькие доступные радости. С благодарностью их принимая! В этом и есть величайшая мудрость и зрелость женского сердца.
Не бывает!
Только не с ней! Не высовываться — это совсем не про нее. Нет, это не ее стиль, не ее способ счастья. Не то, за что она привыкла гордиться собой.
Внезапно в памяти всплыли другие картины, из прошлых лет. Она всегда гнала их прочь, но вот и они воспользовались ее слабостью, явились, непрошенные. Черт, вот уж чего не хватало, подумала она. Но воли противостоять навалу не было.
Когда-то с ней уже произошло подобное. Ей было пятнадцать, и ее изнасиловал отчим, человек, которого она почитала, как родного отца. Она тогда никому ничего не сказала, никуда не жаловалась — просто ушла из дому и никогда больше не виделась ни с отчимом, ни с матерью. Потому что, она ведь тоже была виновата, ведь это она, ее мать привела в дом насильника. И жила с ним долгие годы, так и не поняв его сущности. Отчиму она все же отомстила. Годы спустя, но он все равно узнал, кто его доконал. Тогда она дала себе слово, что не допустит, чтобы подобное случилось с ней снова. Тогда же у нее появилась наваха, и она научилась с ней обращаться.
Допустила. А ножом воспользоваться не смогла.
И вот теперь она терзала себя вопросом: что же с ней не так? Почему раз за разом с ней случается та же беда, почему на нее сваливается то же дерьмо, а противопоставить ему она ничего не может? Что это за амплуа такое, подвергаться насилию? Кто выбрал, кто указал на нее? Послушайте, хотелось крикнуть ей, я этой роли не желала, на нее не подписывалась! Это вообще не мое амплуа!
Но, однако же, факты говорили об обратном.
Эти факты ей не нравились, они ее просто убивали.
Однако сколь ни мучай себя вопросами, сколь ни впадай от них в ступор и прострацию, делать что-то все равно надо. И не кому-нибудь, а ей. Потому что для нее и за нее никто ничего предпринимать не будет.
Так, колыхаясь на мертвой зыби неприятных мыслей и воспоминаний, отмечая постепенное утихание боли, или же собственное онемение, что тоже верно, она пролежала в комнате еще, наверное, с час. Ей следовало попытаться заснуть, даже забыться, бросить между собой и тем, что с ней случилось, пропасть сна, отделить себя от ужаса провалом памяти. Только ничего не получалось. Это ощущение прилипшей к телу грязи… Кожа ее горела, зудела, каждое движение доставляло страдание, словно постель была набита стекловатой — чем-то подобным, раздражающим и опасным. И чем дольше она об этом думала, тем невыносимей становилась пытка. Нет, подумала она, все-таки придется идти в душ. Ей необходимо было немедленно смыть с себя чужую грязь и скверну, она понимала, что иначе не то что не заснуть — не дышать ей спокойно, не жить.
Поднявшись с кровати, с трудом, но все же легче, чем в прошлый раз, Лимбо содрала с койки постельное белье, как сдирают со стен плакаты свергнутой власти, с ненавистью и торжеством, собрала его в ком и, шлепая по полу босыми ногами, отнесла в бойлерную. Там брезгливо свалила все в угол у стиральной машины, подумав, туда же сбросила с себя и халат, выскользнула из него, как из отравленной кожи. Разоблачение принесло ей ожидаемое облегчение. На стеллаже нашлось все чистое, и это показалось ей знаком грядущего обновления, в котором нуждалась, к которому стремилась. Она раньше не задумывалась, не вникала, кто обычно занимался стиркой в Блоке А, скорей всего, Генри и занимался, но подумала, решила, что завтра… сегодня, да, перестирает все сама. Потому что обязана сделать это сама. Со стиралкой уж она точно справится.
