– Совершенно, – довольно ответил Магнус и в своей манере лукаво подмигнул. –
На входе в клуб Магнус задержался с компанией представительного вида людей. Они заговорили, а я немного отошел в сторону в ожидании. Вдруг я заметил миловидную девушку, которая одиноко стояла неподалеку от входа, и по ее виду я понял, что она не была пущена внутрь.
– Привет, – сказал я.
Она угрюмо взглянула, но не ответила.
– Не пустили? – спросил я, закуривая. Она взглянула на пачку сигарет и сказала:
– Можно?
– Тебе сколько лет?
– Восемнадцать.
Я с сомнением посмотрел на нее, усмехнувшись. Девственно миловидная, она казалась еще совсем юной и невинной. Однако была из тех, кто быстро приобретает взрослую женственность, хотя это не мешало распознать в ней подростка.
– Четырнадцать – так? – предположил я.
– Пятнадцать, – поправила она. – Так можно или нет?
– Держи, – ответил я, протягивая пачку. Девушка вытянула две сигареты, одну зажала в губах. Я поднес ей огня, ожидая, что сейчас она зальется тугим кашлем, однако девушка умело затянулась и деланно наивными глазами посмотрела на меня.
– Мерси, – кокетливо сказала она, с интересом глядя на меня.
Забавно, что когда угощаешь человека сигаретой по его просьбе, порой нередко чувствуешь себя возвышенным над его личностью и до предела благородным. И в случае с ней я хотел продолжать, потому что она умела быть благодарной. А благодарными иногда можно играть.
– Тебе сколько? – спросила она. – Лет тридцать?
– Тридцать три.
– Ого, ты, наверно, женат – да?
– Нет. Я сторонник свободных отношений – институт семьи для меня глупость и предрассудок. Как, в общем-то, и для тебя.
Она пожала плечами.
– Тебя как, кстати, звать? – спросил я.
– Люксурия.
Я представился, и мы пожали руки.
– А что ты собиралась там делать одна в четырнадцать лет?
– Мне пятнадцать.
– Хорошо-хорошо, пусть так.
– Не одна, а с друзьями. А друзья у меня – кидалы. Они не пришли.
– Печально.
Она поежилась от холода.
– Ты журналист, да?
– Может быть.
– Нет-нет, я видела твою физиономию в каком-то журнале… не помню название…
– Допустим. И что?
– Ты крутой.
– Почему?
– Не крутого печатать на обложке журнала не станут.
– А если на ней напечатан убийца?
– Значит, он тоже крутой.
– А если тебя напечатают?
– Не, я не крутая.
– Ну а всё же.
– Ну тогда точно буду крутой… Ой, а ты чего ржешь?
– Ничего. Просто узнал всё, что нужно. Благодарю.
– Что узнал?
– Повторю же – всё.
– И зачем?
– Я же журналист. Забыла?
В это время Магнус окликнул меня, направляясь со своей компанией к входу:
– Идемте, дорогой Люций! Прямиком в логово страшнейших и ужасно великих свершений! Скорее!
Я внимательно посмотрел на Люксурию и, казалось, будто она слегка разочарована тем, что я должен покинуть ее. Она тихонько вздохнула, и мне вдруг страстно захотелось сделать ей одолжение, усилить произведенное ощущение, когда я угостил ее сигаретами.
– Идем, – решительно предложил я.
– Куда? – изумленно спросила она, вперив в меня девственно наивный взгляд.
– Наверно, в клуб, я так полагаю. Тебя же не пустили – так? Давай быстрее думай. Ты идешь или нет?
Она удивленно смотрела на меня, большими глазами.
– Ну… да.
Увидев Люксурию, Магнус приподнял брови, внимательно взглянув на меня.
– А кто эта юная леди? Она с вами, Люций? Мне кажется, вас я где-то видел.
Они обменялись странными взглядами, словно знали друг друга, и Магнус, наклонившись ко мне, тихо спросил:
– Вы уверены, что хотите взять ее с собой? Кажется, она довольно юна.
– Пусть развеется.
Магнус лукаво прищурился.
– Действительно. А почему бы и нет? Это никому не навредит.
Мы нагло ворвались в бушующий особняк, адским пылом вскипавший от пенящейся праздности, гудящий и гремящий, как вздувшийся вулкан, разламывающий тектонические плиты в труху. Завидев Магнуса, народ восторженно вопил, почтительно расступившись перед ним, словно перед господином. Он стал центром неумолимо завлекающего безумства.
– Взгляните на всё это безобразие, – крикнул он мне, сквозь шум. – Обожаю наблюдать за этим. Люди, ратующие за свободу, собираются в дикой тесноте, чтобы ими правили звуковые волны. Забавно!
Музыка ударила жирным басом, и человеческая гуща забилась переливистой волной, плескаясь в шибающем ритме, трясущем землю.
Яркие вспышки, стразы, глянец, бурные потоки элитных напитков, оголенные танцовщицы, гибкие, как кошки и страстные, как ведьмы, манящие и распутные; бесноватое заливистое людское ржание, рвущаяся музыка, яростно пьянящая. Это смешивалось в гремящий единой мощью смерч, и я уже не принадлежал себе, растворяясь в мире этой толпы, в которой не было ничего, кроме бесконечного, всепоглощающего блаженства и отрешенности от смертного мира. Теснота уже не стесняла – она вовлекала меня в единый организм элитного мира. И я, избавившись от Люксурии, дышал вместе с ними одним воздухом, одним ритмом, одним ревом. Я фанатично вопил с ними с одержимым бешенством.