– Говорите уже, где она, черт возьми!? И с кем я разговариваю?
– Успокойтесь. Я – дежурная акушерка родильного центра. Почему вы не с ней? Она разве вас не предупредила?
– Я… это…
– Если вы действительно отец ребенка, то ваше присутствие очень важно. Она сейчас в тяжелых родах…
В следующую же минуту Капио, сев в такси, направился по указанному адресу.
– Пожалуйста, подождите здесь, – вежливо попросила дежурная, встретив его в коридоре клиники.
– Как она? Где она? – беспокойно спросил Капио, услышав крики и стоны знакомого голоса. Он поспешил к палате, но его остановили за руку.
– Вам туда нельзя.
– Я просто постою возле двери, прошу вас, – настаивал Капио.
– Вот, возьмите халат, – сочувственно посоветовала акушерка, сдерживая умиленную улыбку, и добавила тихим голосом, – Просто не заходите.
Капио подошел к палате. Словно впитывая каждое слово, каждый звук, доносившийся изнутри, он мучительно переживал за нее и за ребенка. Он не помнил, сколько времени провел, просто стоя в ожидании, пока, наконец, раздался плач новорожденного. Не удержавшись, он приоткрыл дверь. Смотря сквозь щель, он увидел, как врач передает младенца акушерке. В эту секунду Капио почувствовал, как его сердце сильно забилось, и его колени дрогнули. Встретив взгляд врача, напряженного и сосредоточенного, он отошел от двери, отступив на пару шагов. Затем дверь распахнулась, и появился врач.
– Вы, должно быть, отец ребенка?
– Да.
– Это было тяжело, вы и сами, наверное, видели. Зайдите, – сказал он, махнув рукой, тем же движением вытирая пот со лба. Капио приблизился к родильной кушетке. – Вот, держите, – протянул врач ножницы. – Ну, режьте. Вот здесь. Угу… Поздравляем вас с сыном! Подобрали уже имя?
Спустя несколько дней, Эль с ребенком готовились к выписке. Капио с самого утра, не находя себе места бродил по территории родильного дома с букетом цветов наперевес, в ожидании этого волнительного момента. Наконец они вышли. Счастливый папа вручил букет маме и взял малыша на руки. На него смотрели точно маленькие копии глаз Эль. Только теперь Капио приходило полное осознание того, что он стал отцом. Он сиял от счастья, глядя то на малыша, то на маму, то снова на малыша, ещё раз убеждаясь и умиляясь, что глаза без сомнения ее. Эль держалась холодно и невозмутимо, наблюдая за его радостной суетой с усталым безразличием. Она не простила его, и он с горечью в который раз осознавал это. Он и сам себя не простил, и не простил бы никого другого, окажись этот другой на его месте. Капио отдал бы все за то чтобы вернуться в тот злополучный день и не допускать самую горькую ошибку в своей жизни. Но этого, казалось, уже было не исправить. Ему оставалось только жить с этим, искупая свою вину до конца своих дней. И он готов был это сделать, чего бы то ему ни стоило.
Их отношения уже никогда не были такими, какими были когда-то. Нет, Эль не игнорировала его. Она принимала его помощь и заботу, но делала все с подчеркнутой отстраненностью, немногословностью и это обжигало Капио хуже огня. Это была уже совсем другая Эль. Мать, тихо ненавидевшая и презиравшая отца своего ребенка. От безысходности он злился и на нее, и на себя, и все хуже представлял их общее будущее. Казалось, все рухнуло безвозвратно, и им оставалось либо скрепя сердце жить на вечных руинах былой любви, связанными лишь родительским долгом перед маленьким человечком, либо начинать каждому свою новую жизнь. Эта история любви была обречена, а возможно, он все чаще возвращался к этой мысли, что он никогда по-настоящему не любил ее, и был уверен, что это было взаимно. Холодность Эль только приближала их конец. Единственное, чего Капио не мог допустить и в мыслях, это отречься от своего ребенка. Предать его – это было бы все равно, что предать самого себя, убить в себе все святое и даже хуже, хуже всего чего только можно представить. «Горе оскорбившему младенца, и тому, кто это сделал – лучше было бы оказаться на дне моря», – каждый раз вспоминались слова его старика, Софо. Не проходило ни дня, чтобы Капио не вспоминал и ненавидел себя за свой бездушный, омерзительный, низкий поступок. Каждый раз, беря свое чадо на руки, он чувствовал безмерную вину, и без устали шептал: «Прости меня, мой Эллиан, прости, прости, прости!»