Меня заинтриговала личность Ронсона. Официально он считался представителем Де-Мойна во Франции. Филиалы фирмы в каждой стране, кроме Соединенных Штатов, должны были иметь при генеральной дирекции американского представителя. В большинстве своем эти представители были похожи на Ронсона: холодные, вежливые, сдержанные. Некоторые даже знали язык страны, в которой они работали, — явление исключительное для американцев того времени. Чем же занимался Ронсон? Ходили слухи, что он два раза в год посылал в Де-Мойн секретные донесения о деятельности руководителей — Сен-Раме и Рустэва, о политическом и прежде всего экономическом положении Франции, о деятельности конкурентов и о государственных проектах. Действительно, Ронсон поддерживал тесные связи с членами коллегии трех-четырех министерств (Экономики, Финансов, Иностранных дел, Информации), а иногда с самими министрами и высшими чиновниками. Его связи с послом США во Франции и с большинством западных послов в Париже были общеизвестны, так же как и их частные, дружеские встречи. В разных уголках французской столицы можно было видеть широкоплечую фигуру Ронсона, его толстую шею, маленькие голубые глазки за фальшивыми очками, как утверждали злые языки. Едва мы допили бутылку шампанского, как Мастерфайс разразился оглушительным хохотом, что, впрочем, нисколько не отразилось на настроении Ронсона, зато усилило мое замешательство. Голова моя отяжелела от возлияний, и мысли путались. Я с ужасом думал о судьбе тех несчастных, которые стали невольными свидетелями шалостей или сомнительных похождений сильных мира сего. Обезображенные тела таких свидетелей потом часто подбирают во рвах или на пустынных песчаных пляжах.
— Эх вы, французы, — говорил, икая, Мастерфайс, — никогда вы не изменитесь! Подумать только: свиток, трещина — и все это в Париже, в нашей фирме «Россериз и Митчелл»! А я мчусь в самолете из Лондона, чтобы выслушивать подобный вздор! Но с другой стороны, это изумительно! Ничего подобного никогда не случалось ни у нас, ни у наших конкурентов! Трещина! Из-за нее же может рухнуть все здание! К счастью, у нас еще есть заводы. Я уверен: во всех наших филиалах мы можем упразднить центры управления. Сталь, чугун, краски, нефть — вот что нам нужно! У нас лучшие в мире тракторы! И какая-то там трещина не помешает нам спать! Да еще этот покойник, он, кажется, очень вас тревожил, — кто он такой? Мне говорили, что умер кто-то из сотрудников «Россериз и Митчелл-Франс», вы слышали об этом, Ронсон?
— Да, умер ответственный сотрудник Арангрюд. Его собирались назначить директором по «маркетингу». Он разбился на своей машине позавчера вечером.
— Но что такое, черт побери, рассказывал мне Сен-Раме по этому поводу… Где он сейчас, этот покойник?
— У себя, мсье.
— А, вспоминаю! Высшие административные сотрудники фирмы бодрствуют у изголовья своего умершего коллеги! Мы тоже должны пойти туда, черт возьми! Я лишь проездом в Париже и уверен, что мое появление произведет огромное впечатление на сотрудников! Вы представляете себе, Ронсон? Адамс Дж. Мастерфайс собственной персоной у изголовья покойного директора по «маркетингу»? Вы думаете, вице-президент «Ромни и Прауди» соизволил бы прийти к гробу директора по «маркетингу» своего французского филиала? Прежде всего, Ронсон, что такое директор по «маркетингу»? Во времена нашей молодости мы оба с вами занимались «маркетингом», но тогда эту систему еще только разрабатывали. Мы-то с вами хорошо знаем, что это такое, верно, Ронсон? Вы помните?
Мастерфайс, как видно, вспомнил какой-то забавный случай, ибо веселость его передалась Ронсону, и тот широко улыбнулся. Что же до меня, то, представив себе переполох, который вызвал бы Мастерфайс, ввалившись в таком состоянии к бедной вдове, я, скажем прямо, сразу протрезвел. Я тщетно старался поймать взгляд Ронсона: он один мог бы повлиять на вице-президента и заставить его отказаться от этой безумной затеи. Но Ронсон оставался невозмутим. Если вконец опьяневший Мастерфайс заупрямится, мое положение в фирме пошатнется. Какой скандал! Голова моя мигом прояснилась, я уже мысленно рисовал картину увольнения: взяв на себя инициативу организовать ночное бдение на квартире умершего Арангрюда, я после обеда у генерального директора привел туда международного вице-президента нашей компании, предварительно напоив его и протащив по «злачным местам Парижа». Таким образом я обманул доверие всех: госпожи Арангрюд, которая была бы оскорблена, увидев, что я привел к ней какого-то пьяного молодчика, на его ранг она вряд ли обратила бы внимание; ответственных сотрудников, которые обозлятся, поняв, что влипли в грязную историю; центра в Де-Мойне — там никогда не простят мне, что я злоупотребил доверием одного из его членов; и, наконец, самого Мастерфайса — уж он-то не забудет отчитать меня за все. Вице-президент попросил нас поторопиться, чтобы мы не опоздали к Арангрюду. Тогда я сделал первую попытку как-то оградить себя от неприятностей:
— Я хочу в свою очередь предложить вам, мсье, распить еще бутылочку!
