– Кажется, это то, что должно быть в списке первых шагов, верно? Наверное, ты захочешь испытать такое хоть раз, прежде чем погрузиться в мир свиданий.
– Думаю, мы могли бы попробовать. На самом деле я не планировала оставаться. Просто зашла отдать тебе кепку.
Я издаю смешок.
– Меня поражает это сочетание хорошенькой внешности и плохой лжи.
На ее лице расцветает улыбка.
Я киваю в сторону открытой двери.
– Заходи, док.
– Когда мы сможем поговорить о надписях?
Кеннеди сидит на моем диване. Обувь, куртка и кепка сброшены. Ноги скрещены. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, над которым она явно долго трудилась, потому что уже трижды его поправляла. Ее тарелка со спагетти наполовину опустела, и я бы хотел, чтобы Кенни ела помедленнее. Я хочу еще немного полюбоваться на то, как уютно она устроилась на моем диване.
– Я собирался сделать вид, что их не существует, так что ешь свои макароны, как пай-девочка, и перестань рассматривать мою квартиру.
Кеннеди разражается смехом.
– Как можно игнорировать надпись «Живи, смейся, люби»[26] на двери своей спальни или тот факт, что в прихожей лежит коврик «Да здравствует бардак»? – Она запрокидывает голову и заразительно хохочет, обнажая изящную шею. – У тебя на кухне висит плакат с бокалом красного вина, на котором написано: «Мое сердце за мерло».
Я не был в восторге, когда ребята выбирали декор для моей квартиры, но теперь благодарен им за то, что они выбрали самые дурацкие плакаты из возможных, потому что редко вижу, чтобы эта женщина так смеялась.
– Исайя, – смеется она, – я и не думала, что ты коллекционируешь произведения искусства! Так вот как ты тратишь миллионы, которые зарабатываешь каждый год?
Усаживаясь напротив нее с тарелкой спагетти в одной руке и вилкой в другой, я не могу сдержать улыбку.
– В этом году я проиграл в нашей лиге фэнтези-футбола [27], и каждый из ребят выбрал украшение, которое провисит в моей квартире в течение года.
– Боже, это гениально! И сколько же женщин тебе удалось после этого привлечь?
– Ни одной.
Она игриво закатывает глаза:
– Конечно, ни одной.
Единственная женщина, которая была в этой квартире с прошлого лета, в данный момент сидит на диване.
– Как тебе спагетти? – спрашиваю я.
– Очень вкусно. – Она накручивает на вилку еще, болтая с набитым ртом совсем не в своем стиле. – Думаю, я не отказалась бы от второй порции.
– Я довольно никудышный кулинар, но в моем арсенале есть три отличных рецепта, и это – один из них.
– Ты собираешься как-нибудь приготовить мне оставшиеся два блюда?
– Уверен, ты сможешь меня уговорить. Но спагетти – мой фаворит. Мама учила меня готовить соус, когда я был маленьким.
Кеннеди медленно жует, наблюдая за мной.
– Это ей удалось.
– Она была отличным учителем.
– И она замечательно воспитала тебя.
Я справляюсь с язвительной, застенчивой и даже с подвыпившей Кеннеди, но с милой и честной? Мне конец.
Я сижу к ней лицом, согнув ноги, чтобы не занимать слишком много места. Кеннеди вытягивает свои и просовывает их между моими. Диван недостаточно длинный для моего высокого роста, но я счастлив, что сейчас делю его с Кенни: мы сидим лицом к лицу за полуночным ужином.
Она нежно произносит:
– Если ты когда-нибудь захочешь мне о ней рассказать, я буду рада.
Простая просьба. Если я захочу, то могу. Никаких ожиданий. Никаких требований рассказать больше.
Я проглатываю все нежелательные эмоции, которые, кажется, застряли в моем горле.
– На самом деле я не люблю о ней говорить.
Потому что нет такого мира, в котором я мог бы притвориться, что я уже не тот тринадцатилетний мальчик с разбитым сердцем, который ждет возвращения мамы домой, и я не знаю, как сохранить маску беззаботности, когда она речь заходит о ней.
Босая нога Кеннеди касается моей, на ее губах блуждает улыбка, и я снова хочу их поцеловать.
– Хорошо.
– Хорошо.
– Но эта женщина знала, как приготовить потрясающие спагетти. – Кеннеди указывает на свою почти пустую тарелку.
Усмехнувшись, я улыбаюсь. Я редко улыбаюсь, говоря о маме.
– Это не значит, что я не хочу рассказывать тебе, Кен, просто я по ней скучаю. Очень сильно. Я уже прожил без мамы дольше, чем с ней, но мне по-прежнему ее не хватает.
Она опускает тарелку на колени, и на ее губах появляется улыбка. Не жалостливая, а искренняя.
– Как же ей повезло, что оба ее сына – ты и твой брат – любят ее так сильно. И как же тебе повезло, – продолжает Кеннеди, касаясь меня коленом, – что твоя мама была такой, что ты сильно любишь ее и скучаешь спустя столько лет.
Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Не вспоминал о тринадцати годах, проведенных с ней, с благодарностью. Я лишь злился на то, что у меня оказалось недостаточно времени.
Однако у меня было тринадцать лет материнской любви, а у Кеннеди не было ее вовсе.
– В некотором смысле горе – это привилегия, – говорит она. – Любить кого-то так сильно, что не представляешь жизни без него… Я никогда такого не испытывала.
– Даже когда потеряла отца?
Она качает головой, накручивая на вилку остатки спагетти.
