Обманутая полностью

– Ну, может, и не войну. Но мы все время избегали друг друга. Я считал, что вы постоянно вмешиваетесь, переступаете границы. Простите, если я был с вами груб из-за этого. Теперь мне ясно, как глубоко затронула вас эта история и как важно для вас узнать правду об отце. И все, до чего вы пытаетесь дознаться, соприкасается с расследованием. В этом нет вашей вины, так уж все сложилось. Вы не виноваты.

– Приятно слышать это от вас. И все же… я бы лучше осталась. Я так устала, что ничего не хочется, только спать.

Калеб задумался, отчего она вдруг обратилась в прежнюю Кейт. Замкнутую в себе, закрытую. Нелюдимую. Столь непохожую на ту Кейт, какой она была всего пару минут назад, когда обрушилась на него с упреками. С той стороны она нравилась ему куда больше. Тогда Кейт казалась уверенной в себе, говорила ясно и в лоб. Злость помогла ей преодолеть привычные барьеры и предрассудки. По крайней мере, на эти несколько минут. И вот перед ним стояла прежняя Кейт, едва высовываясь из своего панциря, – как пугливая, придавленная грузом негативного опыта черепаха…

Возможно, причина была и в нем. Совместный ужин в пабе таил в себе опасность в том смысле, что разговор мог выйти за рабочие сферы. Калебу вспомнилась та ночь, когда Кейт напилась и пыталась затащить его в спальню. Возможно, она до сих пор чувствовала себя крайне неловко. Для него же это было простым недоразумением, следствием неумеренного опьянения. Он бы сказал сейчас, что ей не в чем себя упрекать и нечего стыдиться. Но решил, что не стоит лишний раз напоминать ей о той истории. Это, скорее всего, лишь усугубило бы чувство неловкости.

Поэтому сказал только:

– Хорошо. Тогда поем в одиночестве. Доброй ночи, Кейт.

В тот момент, когда старший инспектор уже открыл дверь, она сказала вдруг:

– Мы должны разыскать ее. Как можно скорее.

Калеб обернулся.

– Кого?

– Грейс. Она в опасности.

– Думаете…

– Возможно, она что-то видела. И знает преступника в лицо. У него теперь большие проблемы, особенно если выяснится, что он стоит за убийством моего отца и Мелиссы Купер. Из-за нее, девочки тринадцати лет, он может провести остаток жизни за решеткой. Если узнает об этом, то сделает все, чтобы первым разыскать Грейс.

– Я поговорю с местным инспектором, – пообещал Калеб. – Чтобы о Грейс не упоминали в прессе.

– Да, но нужно быть готовыми к тому, что какая-то информация все же просочится. В том квартале довольно много народу знает о происшествии.

Калеб кивнул. Кейт права.

– Что вы предлагаете?

– Нужно объяснить местной полиции, что стоит на кону. Они должны приложить все усилия, чтобы разыскать ее.

– Я поговорю с кем нужно. – Калеб задержался в дверях. – Так может, все-таки перекусим? Терпеть не могу в одиночку сидеть в пабах.

Кейт качнула головой.

– Нет.

«Она ставит себе барьеры, – подумал Калеб. – Не дает себе жить. Не удивительно, что ей так трудно справиться с одиночеством».

Вместе с тем – он признавал это почти с неохотой – она была хорошим следователем. Странно, почему в Скотланд-Ярде этого не замечали. Кейт обладала всеми необходимыми качествами: ясным мышлением, развитой интуицией и умением разбираться в людях.

И в одном она точно была права: самое главное сейчас – разыскать Грейс Хенвуд.

Этим утром Стелла осознала, что Джонас умрет, если она ничего не предпримет и в ближайшее время не вытащит его из этой тюрьмы и не доставит к врачу. А в конечном счете все они умрут, поскольку запасы, в особенности воды, неумолимо подходили к концу. При самом бережливом распределении воды хватит на сегодня и немного на завтра. Под бережливым распределением подразумевалось, что Стелла в очередной раз урежет не только свою часть, но и долю Сэмми. Джонас буквально горел в лихорадке и нуждался в каждой сэкономленной капле. Но даже это его не спасло бы. Без врачебной помощи он не пережил бы эту неделю.

Стелла всю ночь дежурила рядом с ним, смачивала пересохшие губы и каждый час давала пару глотков воды. Джонас этого словно и не чувствовал. Он уже не откликался, когда она звала его, а когда дышал, из грудной клетки вырывался жуткий хрип. Стелла полагала, что у него началось воспаление легких. Кроме того, от раны все сильнее пахло гнилью.

Каждые два или три часа Стелла с нарастающим ужасом меняла ему повязку. Даже в помраченном сознании Джонас выл от боли. Стелла перестала промывать рану, потому что воды осталось лишь для питья. Но все уже воспалилось, и кожа вокруг раны, прежде еще здоровая, стала черно-синей. На использованных бинтах оставалось все больше гноя. Перевязочный материал тоже уходил быстрее, чем изначально предполагалось. Еще немного, и Стелла вынуждена будет признать себя побежденной и в этом отношении.