Обмен заложниками полностью

Но это потом. А сейчас — расслабить взгляд, чтобы пена прибоя превратилась в размытый туман, ни о чем не думать, кроме преграды на дороге, и аккуратно…

Раз…

Два…

Три.

— Моё тело — Солнце, — говорит Тася, гордо подняв подбородок. — Моя правая рука — ультрафиолетовый шквал, а левая — северное сияние. Я умею постоять за себя.

Игры кончились. Я держу Тасю за талию, и она вроде бы не отстраняется, но прижать ее к себе почему-то не удается. Руки отставлены чуть назад, как крылья. В глазах плещется безумие.

Откуда ждать помощи? Мой самый родной человек вязнет в болезненных фантазиях, в миражах треклятого Рассвета. Как отвлечь ее от этого морока, что может простой художник? Здесь нужен спец, вменяемый психиатр — а бывают ли такие? — и никаких госпитализаций, не отдам!

— Что, Костенька, — презрительно цедит Тася. — Думаешь, рехнулась? Не веришь мне? И даже факты боишься сопоставить. Да?

Я мямлю что-то нечленораздельное. Когда человек не в себе, в дискуссиях нет толку. Она станет ловить меня на наживку здравого смысла, строить в цепочки доказательства своих уникальных способностей, пересказывать события в свете ее колдовского влияния на окружающий мир.

— Не веришь, — констатирует Тася, решительно выворачиваясь из кольца моих рук.

И уходит на кухню. Загромыхала посуда, защелкали чайники и тостеры, полилась вода.

— Опоздаешь на репетицию, — кричу ей вслед.

Хотя о репетициях Тася забывает уже три недели подряд. Балетки валяются в углу, небольшая спортивная сумка нараспашку пылится под вешалкой. С руководителем студии почему-то приходится общаться мне — и бессовестно врать о мелких и крупных тасиных болячках и авралах на работе.

Моя птица, моя Мушка уже почти совсем упорхнула от меня. Я перестал ее чувствовать и понимать. Игра, как яд, годами накапливалась в ее организме, мозге, душе. Точила основы реальности, будила бредовые сомнения, приносила странные сны. Я проклял тот день, когда сам — сам! — дал ей в руки первую колоду Рассвета.

Вместо сонного курьера из «Мира Карт» передо мной расположился солидный дядька в полосатом костюме и шелковом галстуке — господин Хотябов почтил личным присутствием. Лист за листом он просматривал контрольные распечатки заказа и изучал каждое изображение через толстую доисторическую лупу.

— Хорошо продается? — вежливо поинтересовался я, кивая на уже подписанные макеты.

— Такая-то красота?! — шутливо хмыкнул Хотябов и улыбнулся так по-свойски, будто знает меня с пеленок. — Отчего ж ей не продаваться? Дурачков хватает. Видите, мы к вам в типографию — как на работу.

Вот ведь заказище, подумал я. Уже седьмая колода коллекционных карт уходит в печать — и дизайн полностью на мне. И это не банальные пятьдесят четыре листа, где только лепи на старшие карты футболистов да голых баб, а остальное отрисовано сто лет назад.

Настолько сложная работа мне до этого не попадалась вообще. Каждая карта индивидуальна. Мне привозили эскиз или набросок, реже — цветную ксерокопию или вырезку из журнала. Детализация требовалась такая, что я рисовал исходник в четверном масштабе — а снулый курьер привозил и привозил мои черновики назад, исчерканные красным, как на скотобойне.

Хищноглазые короли и жутковатые дамы насмехались надо мной, отвлекая от деталей, и курьер — ведь не старше же моих двадцати пяти! — тыкал меня носом, как мальчишку, в неправильно заплетенные волосы, недозатянутые шнурки на чьем-то корсете, пропущенную щербинку на панцире драконоподобной твари.

Хотябова у нас в офисе вскоре переименовали во Врядлева. Но день за днем ошибки исправлялись, к несусветной придирчивости «Мира Карт» привык не только я, но и наш директор, вдруг переставший отвлекать меня на этикетки и листовки, и работа потихоньку пошла. Над первой колодой из двадцати карт я бился три месяца, и, когда Хотябов поставил на макете последнюю подпись, руки у меня затряслись так, будто я все это время провел в запое. Вторую мы слепили вдвое быстрее, а дальше процесс превратился в рутину.

И казалось вполне естественным преподнести любимой девушке на годовщину знакомства спертую из излишков колоду забавных — и нарисованных собственными руками! — магов, королей, зверей и артефактов. Коллекционная игра «Рассвет Хетьмы», набор номер семь.

Холодная ночь. И за окном, и внутри. Приглушенный свет, Тася не шевелится и, кажется, даже не дышит. В противоестественной для центра Москвы тишине разносится лишь морзянка клацающей мыши.

Я подхожу к креслу, кладу Мушке руки на плечи. Она никогда не запрещает мне смотреть — вроде бы не нажили мы секретов за те три года, что живем «полувместе».

Сизый, бледно-голубой, едва розовый — цветовая гамма форума вполне сносно имитирует настоящий рассвет. Вглядываюсь в пиктограммы.