— Анастас Арыйаанович, душа моя, когда последние гималайские долгожители передохнут, с кем вы предпочтете остаться? С Декартом или Сенекой? Вы ищете забытья или утешения? Жаль, последний век не родил мыслителя должного уровня! Может быть, он дал бы намек, как себя вести в вашей уникальной позиции.
— Хотели бы поменяться со мной? — Стас не боялся задавать жестокие вопросы — учитель давно отрешился от примитивных эмоций. Холодный, чистый разум — в истощенном, по инерции работающем теле.
— Душа моя, последний моет посуду! Вечный Жид в противогазе, скитающийся по развалинам Ершалаима… Нет, не мое амплуа!
Семен Аркадьевич умер во время урока, пока Стас по-дилетантски атаковал Лейбница, подгоняя теорию монад под свои наивные умозаключения. В освободившемся кадре падали редкие снежинки, и Юнгфрау, обычно сияющая склонами, угадывалась в мутном далеке корявым серым зубцом.
Так семь лет назад разорвалась последняя цепочка, единственная что-то значащая связь. Стас продолжал переписку с несколькими впадающими в маразм вирусологами — китайцами и русскими, еще поддерживающими Колорадскую лабораторию. Звезд среди них не выросло, и от стареющих подмастерьев никто давно ничего не ждал.
Алекс Креплин, полный надежд, молодой — то есть, единственный, кому среди ученых еще только предстояло праздновать семидесятилетие, — с удовольствием бросал Стасу свежие снимки. На всех позировала топ-модель последних ста лет — улитка Энгеля, спиральная пружинка, пронзающая животную клетку и легко паразитирующая на растительной.
— Видишь, какая ножка? — Алекс большим пальцем поправлял на переносице тяжелую оправу и тут же тыкал в миллионократно увеличенный портрет непобедимого врага. — У прошлого штамма не было этих крючков. Мы опылили восемьсот гектаров в долине и к весне получили чистые всходы. А в апреле пчелки принесли вот это.
Разочарование всегда приходило весной, когда бесконечно меняющийся цветочный грипп вместе с пыльцой вновь поднимался в небо. Лезь в горы, прячься в пустыне, уходи на Север — улитка Энгеля не оставит тебе мест, где шевелится хоть травинка. После первого заражения ты, возможно, выживешь, расплатившись лишь способностью завести ребенка. И не вздумай подцепить эту штуку во второй раз!
Кто-то назвал вирус гамельнским. Острослов не оставил потомков, и сам уже давно на том свете. Поджидает последних оставшихся стариков.
Чудо-мальчик, родившийся на семидесятый год пандемии, когда о детях забыли и думать, стал символом надежды. Папе было шестьдесят, маме — пятьдесят два. Ребенок получил претенциозное имя. В школе задразнили бы — если бы еще работали школы.
Родители успели научить его, как существовать в постепенно схлопывающемся мире. Распавшаяся цивилизация оставила своим последним представителям несметные сокровища, бесконечные запасы, уже ненужные знания. Осень человечества затянулась на долгий век, но теперь подходила к концу.
Лет пять, как перестали приходить письма от сумасшедших старух, зовущих на Аляску, Памир, Кергелен, Шпицберген — «Мы можем хотя бы попробовать!»
«А что мы будем пробовать?» — спросил он в ответ на самое первое приглашение, ему тогда едва исполнилось двенадцать. Было стыдно до сих пор.
Два года, как перестали отвечать колорадцы. Прошлым летом замолк Тибет. Умерло несколько серверов, и сеть развалилась на несообщающиеся части, как цифровая Гондвана. В ее агонизирующем теле пока еще циркулировал спам, постепенно заполняя давно бесхозные почтовые ящики.
Стас подозревал, что уже по-настоящему одинок. Хотелось верить, что где-нибудь на безымянных атоллах или в гренландских торосах счастливые дикие люди, не подозревая о зарождении, расцвете и гибели цивилизации, так и не обретшей смысла, ловят кальмаров или охотятся на тюленей. Что вездесущая пыльца не смогла преодолеть какой-нибудь проливчик с особо хитрой розой ветров, и на затерянном острове можно срывать фрукты прямо с ветки, пить воду из ручья, выкапывать из земли сладкие корешки. Но спутники продолжали сканировать с разрешением в ладонь всю территорию планеты, и поводов для оптимизма не возникало.
А сегодняшним утром среди мертворожденного почтового хлама он впервые за долгие недели увидел осмысленный адрес. Боливийская индианка-аймара с непроизносимым именем когда-то переписывалась со Стасом на плохом английском — «Конкистадоры обидели нашу землю, теперь Пачамама обижать конкистадоров. Улыбаемся и уходим отмщенные, мой удаленный друг!» — но замолчала так давно…
Трясущимся пальцем Стас ткнул в «Открыть письмо». Мертвые люди не пишут писем?
«Автоматическая рассылка: по всем адресам книги контактов.
Уважаемый корреспондент!
Если Вы получили это сообщение…»
Стас, зажмурившись, нащупал альт-эф-четыре.
Потом оделся, взял лопату, газовую горелку и отправился добывать себе лыжи.
Окна на юг — ожидание рассвета. Недели через две солнце перестанет уходить за горизонт, начнет медленно-медленно прогревать мерзлоту, и снова юг превратится в долину смерти.
И все равно, так хочется дождаться весны, подумал Стас.
