– По-моему, чудесненько вышло! Синячки мы достоверненько нарисовали. Ссадинки освежили. Можно в кадр!
Обнаров кивнул, и тут же, с разворота, лицом к лицу столкнулся с Шерстнёвым.
– Привет, старик! – Шерстнёв был сама любезность. – Я не поздравил тебя с «Золотым Орлом». Поздравляю! – и он с силой ударил Обнарова кулаком в челюсть.
– Прекратите! Прекратите, Шерстнёв! – кричала гримерша. – Талгат Сабирович, сюда! Сюда, скорее!
– Охрана!!! Милиция!!! – истошно вопила помреж Валя и неуклюже, по-женски, отпихивала Андрея Шерстнёва от Обнарова.
Подбежавшие милиционеры тут же скрутили Шерстнёва, враз потерявшего к событиям всякий интерес.
– Оставьте его, – сказал Обнаров.
Он сплюнул кровью, рявкнул:– Да отпустите, я сказал! – и пошел на площадку.
Вечером Обнаров приехал к сестре.
– Привет, Наташка!
– О, братец изволили пожаловать! Счастье-то какое! – всплеснула руками та и подозрительно стала следить за тем, как неуклюже, боком Обнаров протиснулся в приоткрытую дверь, как, слегка пошатываясь, стал снимать куртку и ботинки.
Сестра подошла, обняла и демонстративно понюхала.
– Ай, молодца! – нараспев сказала она. – Узнаю поганца. Жорик! Порежь лимон и завари чай, покрепче. Будем заслуженного артиста спасать.
– Костя, может, лучше еще по рюмашке, и у нас заночуешь? – крикнул из кухни шурин.
– Я вам покажу «по рюмашке», латентные алкоголики!
Из дальней комнаты в прихожую ураганом влетели двое мальчишек в мушкетерских костюмах. Они тут же повисли на Обнарове и, дергая его за руки и за свитер, стали наперебой клянчить:
– Дядя Костя! Дядя Костя! Поиграй с нами в мушкетеров! Ну пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!
Обнаров обнял мальчишек.
– Привет, мои хорошие.
– Так! Марш в комнату. У нас взрослый разговор, – потребовала Наташа.
Но ребятня точно не слышала. Тогда Наташа взяла за руки сыновей и, несмотря на их просьбы и протесты, невозмутимо повела на второй этаж, в детскую.
– Здравствуй, Жора.
– Привет, Костя!
Стоя на пороге кухни, Обнаров не без интереса смотрел, как одетый в белый халат и белую врачебную шапочку Журавлев сосредоточенно месил тесто.
– Что, и пироги будут? – едва скрывая улыбку, уточнил Обнаров.
– Если часика два подождешь, то обязательно будут. Чего случилось-то?
Обнаров пожал плечами.
– По-твоему, родственники нужны только когда что-то случилось?
Он прошел к дивану, сел напротив Журавлева.
– Жорик, тебе заняться больше нечем?
Журавлев не обиделся.
– С Таей поцапался?
Обнаров усмехнулся, грустно, с издевкой.
– У меня на морде написано?
– Он просто боится, – сказала Наташа, входя. – Боится пережить еще раз те страшные полгода. Боится за нее, боится за себя. Боится, что не хватит им сил, везения. Боится, что Бог от них отвернется. Нервы. Ожидание. Жалость, к себе, к ней. Страхи, вымышленные и настоящие. Психика не выдержала. Вот, Жорик, он и напился.
Согбенная поза, безысходно опущенные на колени руки, усталый, затравленный взгляд… Ничем сейчас Обнаров не напоминал того, кого любили и хорошо знали.
Наташа села рядом, обняла брата за плечи, поцеловала в щеку.
– Сознательно ты ее не винишь. Но в твоем подсознании сидит модель счастливой супружеской жизни, без больниц, без лекарств, без тяжелейших периодов реабилитации, без жизни на разрыв. Подсознательно ты делаешь жену виноватой. Ведь реальность и желаемая модель не совпадают. В этом у тебя виновата Тая.
– Прекрати! – с нажимом произнес Обнаров.
– Чаша подсознания переполнена. Уже плотно задействована эмоциональная сфера. Это я тебе как врач говорю. С Таей, пережившей тяжелую психологическую травму, работали психологи. Ты же варился сам в себе. А помощь тебе нужна, и не меньшая. Хочешь, я позвоню знакомому психоаналитику?
– Нет.
– Костя…
– Я сказал – нет!
– Если ты любишь ее, тебе придется еще многое пережить. Права быть слабым ты не имеешь. Если разлюбил, принимай радикальное решение прямо сейчас и не мучай ни ее, ни себя.
– Спасибо, родственники, за поддержку!
Он резко поднялся и пошел к выходу. От этого короткого разговора даже хмель иссяк.
– Костя, а чай с пирогами? – растерянно сказал Журавлев.– Катитесь вы с вашими пирогами и с психоанализом вашим!
Искупав и уложив сынишку, Тая на кухне мыла посуду.
– Поговорим? – осторожно предложил Обнаров.
Она безразлично пожала плечами.
– Я не вижу твоей дорожной сумки.
– Я не поеду.
– Что значит «не поеду»? Это нужно, Тая. Всего на неделю. Доктор Михайлович ждет нас.
Она обернулась, улыбнулась, и нельзя было понять, что означает эта улыбка.
– Это из-за вчерашнего, да? Глупо. Глупо! Ну, прости меня! Хотя, если разобраться, вчера не было ничего такого…
– От тебя пахнет спиртным, – прервала она. – Мне противно.
Она отвернулась. Обнаров усмехнулся, надменно, холодно.
– Значит, ты придумала мне месть! Месть?!
Он взял жену за плечи, тряхнул, потом развернул, заставил посмотреть в глаза.
Ладошкой Тая смахнула бежавшую по щеке слезу.
– Мне сегодня приснилась бабушка. Никогда не снилась, а сегодня…
Обнаров вскинул руки, точно защищаясь от того, что может услышать.
