Царица омылась ароматной водой. Рабы уложили и надушили её волосы, покрасили золотой краской ногти на руках и на ногах, а также пупок. Нанесли пудру на смуглую кожу, которая придала ей самый соблазнительный оттенок. Её глаза казались таинственными озерами. Брови царицы были накрашены, а её любимый мальчик-раб часами трудился над тем, чтобы придать ресницам невероятную длину. Она знала, что именно такие ресницы у женщин были слабостью Соломона.
Когда всё было готово, царица присела, откинувшись, на ложе, полная сладострастного предвкушения. Это будет высший ритуал Любви; самая великая ночь; высшее воплощение её женской судьбы.
Трубы возвестили о появлении царя во всём великолепии. Лилии полей позавидовали бы его бесценному одеянию; чтобы создать другое такое, десяти тысячам мастеров пришлось бы трудиться десять тысяч лет. Он сел на богато украшенный трон; для Билкис установили роскошное кресло с балдахином.
Когда она предложила Соломону вино, тот отказался: «Мне не нужно возбуждать себя алкоголем. Пусть вином утешаются пьяницы».
Этот ответ порадовал Билкис. Соломон был уверен в своих силах и не прибегал к возбуждающим средствам, в отличие от многих других мужчин, которым надо было выпить, перед тем как заняться любовью. По сути, такие мужчины просто боятся женщин.
Царь взял царицу за руки и пристально разглядывал её лицо.
– У меня смуглая кожа, потому что солнце благосклонно взглянуло на меня, – кокетливо заметила Билкис.
– Ты красива.
– А твоя мудрость превосходит даже твою славу.
Левая рука Соломона легла ей под голову, а правая ласкала её. Полный восторга, он гладил её тело; потом, воодушевлённый, как никогда ранее, начал декламировать стихи, которые пережили его царство.
– О, ты прекрасна, возлюбленная моя. Глаза твои голубиные под кудрями твоими. Волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской. Зубы твои – как стадо выстриженных коз, выходящих из купальни.
Как лента алая, губы твои, и уста твои любезны, – продолжал он, нараспев. – Как половинки граната – ланиты твои под кудрями твоими. Шея твоя – как столп Давидов, сооружённый для оружия. Груди твои – как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.
Царица, хотя и несколько озадаченная этими сравнениями, светилась от радости. Никогда ещё ни один мужчина не обращался к ней с такой страстью. Она сжала его руку и положила голову ему на плечо. Поглаживая иссиня-черные волосы, царь продолжал:
– Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста; пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей. О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста. О, как много ласки твои лучше вина, и благовония твои лучше всех ароматов. Сотовый мед каплет из уст твоих. Мёд и молоко под языком твоим. Благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана. Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодец, запечатанный источник.
Билкис не понимала всего, что говорил царь, не во всём улавливала смысл; однако, в конце концов, это была поэзия. Она была немного озадачена тем, что он называл её «сестрой», но, возможно, он имел в виду, что она, как и он сам, является монархом.
– На мой вкус всё это звучит такой же бессмыслицей, как сочинения современных поэтов, которые прикрывают пустоту своих мыслей всяческой галиматьей, – проворчал Ван Нордхайм.
Стелла не обратила внимания на его замечание. Стих за стихом, напевно, она продолжала декламировать «Песню Песней».
– О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бёдер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника. Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается вино. Чрево твоё – ворох пшеницы среди лилий. Груди твои – как два козленка, двойни серны. Шея твоя – как столп из слоновой кости; глаза твои – озера Есевонские, что у ворот Батраббима. Нос твой – башня Ливанская, обращённая к Дамаску.
Лунный свет упал на ложе. Во взгляде царя, обращённом к царице, пылала страсть. Его глаза обещали всё, что только мужчина может обещать женщине. Соломон был поглощён чувством, которое стало источником его вдохновения и породило эти удивительные стихи. Царица была совершенно очарована. Перед ней действительно был великий любовник, который разжёг страсть до немыслимого накала. Не какой-то неопытный юнец, торопящийся получить удовольствие, но виртуоз галантности, умеющий изысканно ухаживать за женщиной.
Взошло солнце и позолотило виноградники. Знаток галантных манер закончил свои речи. Поцеловал её, обдав ароматом надушенной бороды, пробормотал: «Я должен присутствовать на заседании правительства» – и быстро удалился.
Очевидно, подумала Билкис, он откладывает самый последний шаг до того момента, когда я, совершенно покорённая, растаю и растворюсь в его объятиях. Это был своего рода изощрённый поединок, в конце которого оба должны были сдаться друг другу, испытав при этом невиданное блаженство.
