Но Бабеку не удавалось отдохнуть, по ночам сон не шел к нему. Все думы были заняты предстоящими битвами. Как-то, не снимая доспехов, Бабек прилег на красный войлок, разостланный у очага. Но никак не мог заснуть. Тихонько вошел один из часовых:
— Великий полководец, ваши братья желают увидеться с вами.
— Просите, пусть войдут.
Часовой, поклонившись, вышел. Бабек встал, поворошил головешки в очаге. Огонь разгорелся, стало светлее. Бабек оправил на себе одежду: "С добрыми ли вестями так поздно? Может, Абдулла с Муавией нашли предателя? Я ведь им поручил это дело…"
Дым очага покалывал глаза. Когда Бабек прикреплял к поясу меч, кончик его коснулся стоящего в углу кувшина, полного вином и прислоненного к кувшину тамбура. Кувшин промолчал, а натянутые струны тамбура издали мелодичный звук.
Бабек подумал: "Если Абдулла и Муавия нашли предателя, награжу их. Даже позволю сесть и вместе со мной вдоволь выпить муганского вина. Из-за Абдуллы мать обиделась, дескать, разве вы не братья, как же ты решился подвергнуть его такому наказанию. Но мать должна знать, что на войне родичей-братьев нет, есть воины".
Войлочная дверь пещеры раздвинулась. Вошли Абдулла и Муавия. Оба от дыма закашлялись… С их одежды свисали сосульки, каждый из них напоминал снеговика. Бабек несколько раз махнув ресницами, холодно и устало глянул на "снежных людей".
И у Абдуллы, и у Муавии виднелись только глаза да носы. Бороды, брови и усы заиндевели. Мороз разукрасил ножны их мечей причудливыми узорами — такими, что даже тавризским умельцам не вывести.
Бабек, не спрашивая ни о чем, прохаживался возле очага. Изредка останавливал недовольные взгляды на Абдулле, через плечо у которого висела шелковая сума: "И разобиделась же мать из-за тебя на меня! Даже только приехавшие в Базз Гаранфиль с Ругией просили за тебя. Так нельзя, братец, порядок для всех один".
Братья не осмеливались при Бабеке даже руки протянуть к огню. Последнее время главный жрец столько твердил о святости Бабека, что превратил его чуть ли не в пророка Ширвина. Всем казалось, что великий Ормузд его с небес прислал. Наконец Бабек, прищурив слезящиеся от дыма глаза, кинул испытующий взгляд на озябших братьев, которые стояли, не смея шелохнуться:
— Ну, храбрецы, что нового? Наверное, голову лазутчика притащили? Иначе не будили бы меня среди ночи!
Абдулла поглядел на Муавию, а Муавия — на Абдуллу. Оба пожали плечами:
— Голову не принесли, — тихо ответил Абдулла. — Если тебя волнует предатель, находящийся среди нас, то будь спокоен. — Абдулла кашлянул, и продолжил: — Рано или поздно мы его найдем… Перехвачен караван, что шел из Багдада в Дербент. Из-за снежных заносов на всех путях-дорогах он, оказывается, на несколько недель застрял в нашем, билалабадском караван-сарае. Наш гонец на обратном пути из Базза заглянул туда и приметил этот караван. Как только гонец сообщил нам об этом, мы отправились туда и проверили, что и как. Караванщики сначала утверждали, что съестные припасы на продажу везут. Оказалось, это — ложь. Это караван багдадского Дома мудрости. В Дербент, а оттуда в Китай направлялся. С караваном несколько ученых ехало. Говорили, мол, должны что-то привезти для строящейся в Багдаде башни звездочетов. Многие ученые владеют разными языками. Есть и такие, что наш язык знают. Хочешь-оставим их переводчиками. Вместе с учеными один старый поп едет. У него на шее — большой золотой крест. Лицо в таких рябинках, что в них камни для пращи поместятся. А поди же, ни с кем не считается. На мудреца похож. Мы его заподозрили. Только он с уважением произносит твое имя. Говорит, отведите меня к Бабеку, хочу повидаться с ним. Бабек должен знать меня. Сколько ни старались мы, себя он не назвал, сказал, дескать, только с Бабеком буду говорить, и конец. Обыскали его, но оружия при нем не оказалось, только целый верблюжий вьюк. — Абдулла снял с плеча и опустил на пол шелковую суму. — А это книги того старика. Говорит, подарю Бабеку. Конечно же, в такую пору мы не могли сразу привести его в ставку. Пришли у тебя разрешения спросить.
Бабек не любил перебивать говорящего. Тех, кто мешал высказаться, считал невежами. Потому и вытерпел пространное словоизвержение Абдуллы и наконец сказал:
— Да простит вас великий Ормузд! Наверно, тот старик — философ аль-Кинди. Где он сейчас? Я давно хочу видеть этого "попа".
— Здесь он, поблизости, — обрадованно вступил в разговор Муавия. Цепляясь за веревку, мы еле-еле подняли его на площадку где стоят дозорные. Позволь, пойдем приведем.
— Ведите! Нельзя старика в трескучий мороз держать во дворе… А где другие ученые?
— Внизу, в стане.
— Приведите аль-Кинди, затем спуститесь в стан и скажите от моего имени, чтоб ученых разместили в шатрах возле очагов. И как следует накормили-напоили.
— Есть!
Абдулла и Муавия удалились…
Один день ученого человека равен целой-жизни невежды.
