— Клянусь духом пророка Ширвина, если выпьете еще один ритл муганского вина, превратитесь в соловья.
Философ так поспешно осушил кубок, что несколько капель вина пролилось на его длинную бороду, а оттуда скатилось на золотой крест. Аль-Кинди отер бороду, откашлялся и громко зачмокал губами, пахнущими вином.
Вновь опорожнили кубки. Лица уже покраснели, стали цвета пылающих углей. Крупные рябины на лице старого философа теперь казались Бабеку своеобразными цветами. "Какой красивый поп, давеча мороз сковал его и вжал в абу, а теперь он отошел".
Бабек сказал:
— Не пойму, почему пророк Мухаммед запретил мусульманам пить вино? Такой прекрасный напиток! Этот мир для жизнелюбов-хуррамитов — рай, а для хмурых мусульман — ад…
— Да, да… Такого вина нигде не найти. Под конец жизни поэт Абу Нуввас не пил ничего, кроме муганского вина. Жаль Абу Нувваса. Он был великим поэтом.
При имени Абу Нувваса Бабек встал, взял тамбур, настроил его и вновь устроился на пне, у очага. Вино прибавило блеска его карим глазам. Если бы Абдулла и Муавия, которых он недавно так холодно принял, были здесь, он сейчас не отпустил бы их. "Вы устроили мне встречу со знаменитым философом аль-Кинди, садитесь- выпьем", — сказал бы он им.
Беседа полководца с философом ладилась. Они даже не слышали завывания бушующего во дворе ветра. Ураган ревел так, словно решил сдвинуть с места гору Хаштадсар. Но слух старого философа услаждали приятные звуки тамбура. Бабек, играя, пел стихи Абу Нувваса:
Философ аль-Кинди повеселел, покачивал в такт звукам тамбура плечами. Время от времени Бабек переставал петь и играть, восхвалял дары Страны Огней. Говорил, что в Азербайджане изготовляют такие вкусные и ароматные вина, что равных во всем мире не сыщешь. На Мугани, в Мили и Ширване произрастает такой виноград, что когда девушки осенью собирают его, то пьянеют только от запаха. Глянешь, а девушки в винограднике, взяв чашки-ложки, играют и пляшут. Стороннему человеку может показаться, что они с ума сошли.
Философ рассмеялся:
— Полководец, я так охмелел от муганского вина, что хочу сплясать, как те девушки.
— Послушайте, спою вам еще одно стихотворение Абу Нувваса.
— Спой, я люблю Абу Нувваса.
Проникновенные звуки тамбура слились с нежными строчками поэта:
— Ну как, нравится?
— Конечно, я ведь сказал, что люблю Абу Нувваса. И завидую ему. Он был необыкновенным поэтом и человеком.
— Как?
— Ни в черта не верил, ни в бога. Иногда клялся именем аллаха, но веры у него не было. К тому же был дерзок. Однажды имам в мечети читал коран. Когда он произнес: "Нет аллаха, кроме аллаха", Абу Нуввас прервал его: "Нет аллаха, кроме хлеба!"
— Мудро сказано.
Аль-Кинди продолжал:
— Находчивость несколько раз спасала Абу Нувваса от гнева Гаруна ар-Рашида. Поэт был большим шутником и больше всего от него доставалось духовенству. Однажды опять при чтении корана в мечети, в одном месте текста имам воскликнул: "Эй, гяуры!" Не успел имам произнести: "Эй, гяуры!", как Абу Нувас встал и откликнулся: "Мы здесь!.."
Бабек спросил:
— А каково ваше мнение о старом поэте Абуль Атахийе? Нравятся ли вам его стихи?
— Нет, поэт Абуль Атахийя пишет о жизни в загробном мире. Духовенство перетянуло его на свою сторону.
— Я слышал, что прежде Абуль Атахийя, так же, как и Абу Нуввас, был весельчаком. Отчего же потом стал аскетом?
— Когда я еще был наместником, Абуль Атахийя был стольником халифа Мехти, — возвратился философ в прошлое. — Он приобрел во дворце большое влияние, к тому же халиф Мехти никому, кроме него, не доверял своих тайн… И во времена халифа Гаруна Абуль Атахийя был на виду и считался одним из любимых поэтов халифа. Главный визирь Гаджи Джафар тоже пригрел Абуль Атахийю. Сочинял музыку на его стихи. Эти песни облетели весь халифат. Певицы на больших пирах сначала исполняли стихи Абуль Атахийи, а затем уж Абу Нувваса. Увы, Абуль Атахийя стал вздыхать о рабыне, которую звали Отбану. Стрела любви Абуль Атахийи угодила в камень. Отбану даже видеть его не хотела. Поэт предался скорби. Стал соблюдать орудж — пост, прилежно совершать намаз. Халиф Гарун бросил Абуля Атахийю в темницу, чтобы тот одумался и вновь писал стихи. Однако, выйдя на волю, поэт примкнул к духовенству. Решил посредством религиозно-мистических стихов освятить жизнь, очиститься от скверны.
