С тех пор Бабек и заподозрил начальника крепости Мухаммеда ибн Баиса. Покойный тесть, Шахраков сын Джавидан, не однажды ему говорил: "Не спускай глаз с Мухаммеда. Он храбр, расторопен, но ради своей выгоды без раздумья отрубит сотню голов и не раскается. Стараясь не обидеть, держи его под приглядом".
После того, как был перехвачен посыльный голубь, подозрения Бабека увеличились. Что-то тревожило Мухаммеда. Ныне, когда один за другим попадались в руки халифские лазутчики, очень многое прояснялось: "Вероятно, к этому руку Мухаммед приложил. В любом случае надо все точно разузнать, предатель должен быть выявлен".
Беспокойство Бабека росло. Душу его обуяли подозрения: "Не будь топорище из дерева, топор не срубит ни одной веточки! Надо во что бы то ни стало найти и покарать предателя".
В последнее время в стан хуррамитов пробирались люди, внешне ни у кого не вызывающие подозрения. Сюда пробился некий слепой дервиш, несколько дней провел в стане и все время проклинал халифа Мамуна, настоятельно твердил, что хочет увидеться с Бабеком и благословить его. Дервиша отвели к Бабеку. "Баззский сокол" сразу же узнал его. Бабек видел этого дервиша очень давно, еще тогда, когда выводил караван Шибла из Хорасанских ворот-Багдада. У Бабека очень остро было развито природное чутье. То, что дервиш слишком часто ругал халифа, заставило его усомниться в искренности слепца. "Что-то этот дервиш не нравится мне, а ну-ка" проверим", — подумал он и приказал:
— Уведите его и отрубите голову! Старик-дервиш тотчас повалился на колени:
— Светоч мира, помилуй меня. Как ты проведал, что я на старости лет, когда одной ногой стою в могиле, стал лазутчиком, служу Мамуну? Прости меня, корысть взыграла, согласился служить халифу. Пожалей меня, храбрец! Гнездо для слепой птицы вьет сам аллах. С именем, аллаха припадаю к твоим ногам, не губи меня!..
Все поразились: "Как Бабек догадался, что этот старый дьявол- лазутчик?!" А дервиш продолжал канючить:
— Я — человек, который, покинув родину, пешком обходит мир… Был беднее даже птиц, диких зверей. Будь проклята корысть!. В день, когда по приказу Мамуна отрубили голову его брату Амину, ты, бросив в мой кошель дирхем, осчастливил бездомного раба-божьего. Хоть я и лишен зрения, слух у меня хороший. Голос твой поныне стоит у меня в ушах, помилуй меня!
Бабек нахмурился:
— Твое желание можно выполнить, — вымолвил он. — Но ты должен правду сказать: к кому ты шел? Кому весть нес? Дервиш стал бить себя по голове и причитать:
— Пусть создатель обрушит на меня камнепад, не знаю. Когда меня послали сюда, имени здешнего предателя не назвали. Я знал только, что он сам должен был подойти ко мне и сказать, сколько в эти дни получите подкрепления из тыла.
Бабек был грозным, неукротимым и храбрым, но обычно у сильных и честных людей бывает детское сердце. По искренности слов, по дрожи в голосе дервиша Бабек понял, что тот не лжет. Он сжалился над дервишем:
— Не убивайте старика. Грех поднимать руку на этого безоружного беднягу. По жадности своей угодил в западню. Отпустите, пусть уходит и живет сколько ему суждено…
Много ниже ставки, у подножия Хаштадсара, до утра виднелись огни. В лагере бойцы зажигали костры и при их свете до утра обучались ратному делу. А снег все валил и валил. Иногда громко голосили войсковые петухи. А иногда оттуда доносился лай собак. И ночью за веревку, ведущую к ставке, брались руки. Гонцы, военачальники, поднимались или же спускались. У поднимавшихся часовые спрашивали:
— Кто идет?!
— Пламя!
— Кричат ли ваши петухи?
— Кричат!
— Лает ли собака?
— Лает!
"Пламя!" означало: "Я из войска Бабека", и все другие ответы на вопросы подтверждали принадлежность к войску Бабека.
Бабек менял в день по два раза пароль и отзыв. Он боялся, что в такие снежные ночи лазутчики могут пробраться в ставку.
Халиф Мамун обещал годовой доход целого города тому, кто доставит голову Бабека. Даже дал слово, что тому, кто принесет голову Бабека, дарует приданое Зубейды хатун — Азербайджан. Корыстолюбие, алчность подвели уже многих под меч Бабека. По-прежнему находились такие, которые стремились разбогатеть и зарились на вознаграждение за голову Бабека.
Который день уже Бабек не знал покоя: "Кто же среди нас предатель? Неужто Мухаммед? Ну, чего ему недостает? Нет, может, я ошибаюсь. Эти халифские лазутчики хоть язык отрежь, никак не называют его имени. Что же делать?"
От напряжения и бессонницы глаза Бабека покраснели. И он сам, и конь его нуждались в отдыхе. Гарагашгу надо было перековать и запереть на сорок дней[125] Сколько коней гибло в каждой битве, сколько мечей и щитов выходило из строя! К счастью, и отцовский меч, и ветрокрылый конь Бабека все еще были целы-невредимы. Но конь нуждался в передышке, а меч — в заточке. Да и Бабеку надо было отоспаться. Военачальники советовали Бабеку несколько дней не покидать ставку и никого не принимать. Успех будущих битв во многом зависел от самочувствия Бабека.
