Философ не успел договорить, как Бабек резко поднялся с места и рывком сдвинул меч так, что зазвенела кольчуга. "Зубы, — крепость языка". Почему этот старый поп с гнилыми зубами распустил свой язык? В ставке хуррамитов словно бы молния разразилась.
Бабек сжал кулаки:
— Опомнись, старик! Ты ставишь грабителя-халифа в один ряд со мной?! Жаль, что ты — гость, к тому же человек ученый… Не то… Бабек Хуррамит не приносит несчастий человечеству! Он воюет за счастье человечества!..
Красное от вина лицо аль-Кинди мгновенно пожелтело с перепугу, словно его окунули в шафран. Философ ругал самого себя: "Не надо было мне разглагольствовать". Виновато опустив голову, аль-Кинди теребил увлажненную вином седую бороду. Он забыл, что находится в хаштадсарской ставке Бабека Хуррамита, а не в Золотом дворце Багдада, где привык открыто высказывать свое мнение.
Бабек раздосадованно шагал из угла в угол. Философ медленно, словно превозмогая навалившуюся тяжесть, поднялся и нерешительно подошел к нему: "В разговоре с этим пещерным человеком мне следовало быть благоразумней…" Собравшись с духом, он изобразил на дрожащем от страха лице подобие улыбки и, раскаянно мотнув головой, притворился пьяным:
— Прости меня, великий полководец. Я малость не в себе. Поверь, виновато муганское вино. Мудрым властителям, беседующим с такими, как я, пьяными стариками, подобает быть снисходительными.
Гнев Бабека остыл. Он пожалел о своей вспышке. Взяв философа под руку, он усадил его на прежнее место и сам, как и до этого, сел напротив:
— Если бы аль-Джахиз был здесь, сочинил бы о нас что-нибудь забавное, попытался пошутить Бабек. — Ничего! Если виновато муганское вино, продолжим его уничтожение, — и Бабек налил в глиняные кубки вина.
— Аль-Джахиз — кладезь мудрости, к тому же и златоуст. Да поди же, урод и ужасный. Не дай бог — приснится. Увы, и я сам рябой, не могу похвастаться красотой, — философ старательно переводил разговор на другое.
Бабек сказал:
— Был бы ум человека светлым. А то, что лицо уродливо, не беда. Я читал книгу аль-Джахиза "Риторика". По совести говоря, хорошо написал. Мне только одно не понравилось. Всех бедуинов он выставляет благородными воинами.
Бабек разворошил чадящие в очаге головешки, огонь вновь запылал. Лицо философа было краснее пламени, Он все еще переживал за свою недавнюю оплошность. Развязав веревку, которая заменяла ему пояс, он бросил ее на абу.
— Вы живете душа в душу с халифом Мамуном, — сказал Бабек, намекнув на веревку, которой подпоясывался старик. — До каких пор христиане и иудеи будут подвязываться веревкой вместо пояса? До каких пор их жены будут ездить не на конях, а на ослах? Почему не просите халифа Мамуна отменить этот оскорбительный указ, изданный его отцом, халифом Гаруном?!
— Великий полководец, хоть больной и торопится, груша все же поспеет в срок. Если халиф Мамун отменит этот закон своего отца, багдадская знать вновь возведет на престол "халифа" Ибрагима…
Оба замолчали. Бабек, охватив руками голову, глядел на священный огонь. "Торговцы людьми, клянусь этим огнем, пока не сотру вас с лица земли, мой меч не опустится в ножны". Бабек вновь устремил свои налитые кровью глаза на аль-Кинди.
— В свое время мою мать Баруменд увезли на невольничий рынок Фенхаса… Бабек застонал. — Мать мою у Фенхаса выкупила одна старая иудейка… Правда, тут не обошлось без участия и Горбатого Мирзы, и Гаранфиль. Но если бы мне удалось разыскать ту старуху, привез бы ее в Базз и осчастливил бы.
Аль-Кинди замахал руками:
— О чем вы говорите? Та старая иудейка, о которой вы говорите, уже давно, наверно, в раю.
Философ встал, развязал свою шелковую суму и вывалил груду фолиантов в переплетах из красной и черной кожи. Горделиво передавая книги Бабеку, сказал:
— Великий полководец, подарок дервиша — листок базилика. Это — сказание "Бусайна и Джамиль", это — повесть "Лубна и Гейс", а это — "Лейли и Меджнун". А вот эта книга в черном переплете - "Калила и Димна". Она ценнее даже "Книги царей". Недавно переведена с индийского языка. Советую прочитать. Властителям полезно чтение ее.
— Эти книги для меня самое большое сокровище, — сказал Бабек и осторожно полистал "Калилу и Димну", — я их буду беречь как самый дорогой подарок на память о вас.
Бабек подумал, чем бы одарить ответно старого философа. Кроме меча, при себе нет ничего. А меч могу подарить только своему сыну Атару. Бабек полистал и другие книги, они были на персидском и арабском языках.
— Жаль, не переведены они на азербайджанский язык, — вздохнул Бабек удрученно. — Тогда бы эти книги незаменимыми стали для нас.
— Разве вы не владеете арабским и персидским? — удивился философ. — А я слыхал, что жрецы в атешгяхах обучили вас нескольким языкам… Наверно, они сами безграмотны, и вас…
Бабек ответил:
— Вы заблуждаетесь, — на лицо Бабека набежала горькая печаль, он поморщился, будто перец проглотил, глаза расширились. "Череп этого философа, как он говорит, совсем заполнился вином, опять язык распускает". С трудом сдержавшись, Бабек сказал:
