— Все это время я разговаривал с вами по-арабски, но дошла ли до вас моя мысль? Хотите — перейдем на персидский. Да я вдобавок неплохо владею и армянским языком. Друг мой Сахль обучил меня сунукскому наречию армянского языка. С каждым пленным говорю на его родном языке. Я хочу, чтоб мой народ на своем исконном языке создал письменность. Чтобы эти ценные книги, подаренные мне вами, мои соплеменники прочитали на родном языке… В том-то и беда, что среди нас есть такие, которые забывают свой родной язык, изъясняясь на персидском, или на арабском. Аль-Кинди спросил:
— Кто же виноват — арабы, персы или вы сами?
Бабек, с сожалением покачав головой, ответил:
— Старик, виноваты сидящие наверху… В море большие рыбы не дают покоя малым! Ныне многие народы халифата почти забыли свой родной язык. Да, это истина! А в селах, где есть духовные школы — Мадраса, картина совсем неприглядна. Там даже пастушьи собаки и щенки, охотничьи борзые лаят чуть ли не на дворцовый лад. Я бы хотел, чтобы каждому народу была предоставлена возможность сохранить свой родной язык, свои обычаи и веру. И еще, вот вы, повидавший на своем веку мыслитель, хотели бы, чтобы на всей земле был только один язык, одна религия? По-моему, нет! — Бабек, опередив философа, сам ответил на свой вопрос.
Мысль Бабека пришлась по душе философу. Не хотел перебивать его. Кивал в подтверждение каждого его слова. А Бабек разгорячился:
— Да, да!.. Я сейчас докажу вам, — взяв в руки тамбур, Бабек коснулся одной из струн. — Слышите? Хорошо ли будет, если постоянно будет звенеть одна и та же струна?
— Слушать будет невозможно, всем надоест.
Бабек коснулся сразу двух струн:
— А теперь как?
— Теперь лучше.
— На моем тамбуре четыре струны. И у каждой — свое звучание. На индийской ситаре бывает и шестнадцать, и восемнадцать струн. По-моему, благодаря многострунности ситара нравится всем. И знаменитая восточная лютня многострунна. И уд имеет струны с прекрасным звучанием… Думаю, мысль моя понятна вам? Говорят, Исхак из Мосуда ныне пытается записывать музыку на бумаге. Будь он сейчас с нами, рассказал бы о богатстве благозвучия, о разнообразии тонов и тембров.
Аль-Кинди слушал с интересом и удивлением: "Действительно ли этот пещерный человек так умен?!" По правде говоря, философ наслышался о Бабеке много нелестного и не ожидал, что тот окажется столь рассудительным и волевым.
— Вы совершенно правы, — поддержал Бабека философ. — Если бы вы с детства воспитывались не в атешгяхе, а у меня в Мадрасе, теперь слыли бы великим философом.
— Нет, — покачал головой Бабек и смягчился. — Философы — это люди, способные трудиться в окружении книг. А я люблю скакать на коне, родился с мечом в руке и умру с мечом в руке.
— Ваши мысли ценны. Но философы…
— Это просто размышления… Вы в Золотом дворце слушали пение и Гаранфиль, и Арибы, и Снят, и Фариды. Ни один из этих, голосов не похож на другой, как и струны моего тамбура. Гаранфиль из Билалабада, Ариба, говорят, из Хутана, Снят — уроженка Тавриза, а Фарида — Ширвана. Все они из разных краев и каждая поет по-своему. Разве не лучше так? Если бы на всех пирах пела только одна из них, интерес к ней угас бы. Сколько можно слушать одну и ту же певицу?.. Тот, кто затрагивает языки и вероисповедания, совершает большую ошибку… И красота людей заключается в том, что их голоса не похожи один на другой.
— Понятно, Бабек, понятно. Недолговечны языки и религий, насаждаемые мечом.
Бабек воодушевленно продолжал:
— Народам лучше знать, на каком языке им говорить, какую веру исповедовать. Тут насилие не годится. Пусть арабы придерживаются ислама… А мы — приверженцы маздакидской веры. Наша вера создает условия для спокойной, обеспеченной жизни людей. Земля, имущество — все должно принадлежать общине, говорит наша вера. Ремесленники пусть работают сообща, доход делят поровну. Маздакидская вера учит, что женщины и мужчины равноправны; что не пристало взимать налоги с бедных крестьян… А халиф Мамун даже у попрошаек вымогает долю, будто сам нищий… Мы — сторонники свободной любви и даже вот этого красного вина.
Беседа в ставке продолжалась, никто не замечал, как летит время. Аль-Кинди пообещал Бабеку по возвращении из Китая прислать ему еще книги. И, в первую очередь, написанные им самим. Мало-помалу старого философа стало клонить ко сну. Телохранители Бабека постелили гостю в углу пещеры. Бабек сказал:
— Вижу, вам спать хочется… Ваша постель готова! Но прошу извинить, здесь не Золотой дворец, укроем вас овчиной. Аль-Кинди ответил:
— Очень хорошо. В этом — своя прелесть, ученый всегда должен быть со своим народом.
Старый философ лег в свою постель и, зевая, сказал:
— Рано утром мы должны пуститься в путь. Дадите ли нам пропуск, чтобы в пределах Азербайджана нас не трогали, и позволили беспрепятственно удалиться?
— Будьте покойны.
