Были у халифа Мотасима и другие соображения, он рассуждал так: "А если вдруг Афшин и Бабек договорятся и двинут объединенное войско на Самиру? Полагаться нельзя ни на кого, так зачем же мне портить отношения с армянами?"
Кровопролитная война продолжалась. Билалабадский атешгях был сравнен с землей. Афшин назло Бабеку не оставил камня на камне в его родной деревне. До основания было разрушено недавно возведенное возле родника Новлу святилище в честь Анаид. Все жители Билалабада, способные носить оружие, снова подались в-горы. По возвращении Бабека из Хамадана Баруменд вместе со всеми своими родственниками переселилась в Базз.
Схватки завязывались то тут, то там. Война продолжалась, Бабек и Афшин действовали с переменным успехом. Но в последнее время Афшин нес особенно чувствительные потери. Его недоброжелатели в Самире, Багдаде и Хорасане распространяли слухи о том, что он преднамеренно губит халифское войско, что он вместе с Бабеком замыслил раздел халифата. Разговор о разделе халифата соответствовал действительности. Однако Бабек не соглашался на условия Афшина. Тот предлагал ему после низложения халифа Мотасима, свалить "колосса на глиняных ногах" и восстановить древнюю Сасанидскую империю. Азербайджан будет частью ее, как и в дохалифские времена. Бабек возражал Афшину именно в этом вопросе. Он желал, чтобы Азербайджан обрел независимость и утвердился как самостоятельное государство. А чтобы жить спокойна по соседству с империей заключить с ней мирный договор. Но претензии Афшина был велики, упускать Азербайджан он не желал.
В переговорах участвовал и Мазьяр, он придерживался точки-зрения Бабека.
Хотя Афшин и опасался развенчания и рисковал быть обвиненным в измене, он все же хотел встретиться с Бабеком в последний раз. Хотел уговорить Бабека, получить его согласие.
Перед каждой встречей Афшин испытывал большое волнение.
Близилось время вечернего намаза. Афшин расхаживал у родника возле Баба чинара, поджидая Бабека. Поле, умытое дождем, улыбалось. От дальней горы до Баба чинара повисла радуга. На западе погрохатывал гром. По оврагам мчались мутные потоки и издавали звуки, напоминающие орлиный клекот. Небольшие речки, пенясь, устремлялись в Араке. В стог сена, неподалеку от оврага угодила молния. Сено уже догорало. Высоко взвившийся дым чуть ли не касался радуги.
Афшин был очень возбужден: "У каждой пяди этой земли — свой цвет, своя красота! Ах, когда же этот край станет моим?"
Иногда Афшин обращал внимание и на свое отражение в прозрачном ручье. Услышав шорох, Афшин тотчас обернулся и глянул на дорогу. "Почему же он не идет? Ради сына Атара обязательно должен прийти. Я велел передать ему, если не явится на встречу, сын его лишится головы. Даже заставил сына написать ему письмо. Значит, письмо Атара рассердило его, может, поэтому он и не идет?"
Разное мнилось Афшину. Он уже раскаивался, что затеял переговоры с Бабеком. Но блеснувшую молнию возвратить невозможно. Теперь он готов был четвертовать Бабека.
Тень Баба чинара все больше сгущалась и раздавалась вширь. Прохладный ветерок шевелил листья, подобно опахалам. Последние искорки догоравшего на горизонте солнца, пробившись сквозь ветви чинара, осыпались в родник, который играл бусинками камешков и тихонько напевал. Вокруг родника зеленел мох, в котором сидела большущая лягушка, таращась куда-то и широко разинув пасть. Она напомнила Афшину Лупоглазого Абу Имрана. Он, будто бы переродившись, подстерегал Бабека. Афшин, глянув на лягушку, подумал: "Трудная это задача заманить Бабека! Гмм… Глупец, если не придешь на встречу, голова сына твоего скатится с плеч долой!"
Отражение Афшина дрожало в зеркале родника. Прихватив острыми, белыми зубами жидкие усы, он жевал их и сжимал отделанную каменьями рукоять подаренного ему халифом Мотасимом дамасского меча. "Гмм!.. Пусть Бабек не идет! Я не позволю, чтобы кто-то в халифате покушался на мою славу. Бабека уничтожу. Мне много чего надо высказать халифу Мотасиму".
Афшин, подняв небольшой камень, запустил им в лягушку. Камешек упал в родник, произведя слабый всплеск. Пошли круги, и вода слегка замутилась. Лягушка юркнула в воду. Афшина одолевали думы: "Бабек принимает меня за такого же глупца, что и Лупоглазый Абу Имран. Он и мою голову может рассечь в дупле Баба чинара. Да того не ведает, что я — змеиный яд, смертельный".
Вода родника снова просветлела. Афшин вновь четко увидел себя в зеркальной глади. Когда бог раздавал мужчинам лица, Афшина в левой руке держал. Его, похожее на древесный гриб, черное, холодное лицо вызывало отвращение. Казалось, брадобрей отхватил пучок волос от конского хвоста и пришлепнул к выпуклому подбородку Афшина. Глаза его так заплыли жиром, что зрачки еле виднелись. Голова будто из свинца была отлита.
Афшин мог гордиться не лицом, а ростом и осанкой. В боевых доспехах он выглядел величественно. Казалось, это не человек стоит, а высеченная из гранита статуя фараона.
