Шейх Исмаил дрожал в своей широкой ляббаде. Его голова, похожая на птичью, так тряслась, что белая чалма чуть ли не падала с нее. Иногда он потирал свое блеклое лицо с выступающими скулами и пощипывал бороденку пальцами правой руки, на запястье которой висели четки. Несмотря на то, что шейх глубоко презирал Бабека и всем существом жаждал его казни, он не мог нарушить предписаний корана. И он хотел довести до сведения халифа все, как есть в коране:
— О властелин, клянусь аллахом всемилостивейшим, повинующиеся светочу вселенной постигают божественную истину. В книге пророка Мухаммеда, да буду я жертвой его, сам аллах написал: даже у грешника, совершившего дурные поступки, есть возможность попасть в рай. Ла хавла вала гуввата илла биллахил алийил азим[151]. Если во имя аллаха Бабек Хуррамит отвергнет свою ложную веру и исполнится презрением к ереси Маздака и огнепоклонников, его можно будет помиловать…
Халиф Мотасим испытал некоторое облегчение. Ему желательно было проявить себя не жестоким деспотом, как его прадед, халиф аль-Масрур, а государем благостным, милостивым и великодушным. Халиф отказался от намерения казнить Бабека и с подчеркнутой торжественностью накинул зеленый платок пощады на скованные руки Бабека.
— Во имя аллаха единого милую тебя.
Решение халифа прозвенело в ушах придворных.
— С этого дня ты свободен. При том условии, как сказал шейх, что отказываешься от своей веры и склоняешься, как повелевает аллах, пред священным мечом халифа.
Карие глаза Бабека вспыхнули и он гневно тряхнул головой: "Нет!" Бабек так рванулся, что от звона его доспехов сотрясся дворец. Все недоуменно переглянулись. "Бисмиллахи арахмани арахим". Этот кяфир не может оценить добро.
Бабек разбушевался, желая разорвать цепи, сковывающие его, и наброситься на халифа. Стражники и черные рабы с трудом удержали его. Он смахнул со своих кандалов зеленый платок пощады себе под ноги и неистово растоптал его, издавая яростные восклицания. Затем, твердо шагая, вышел на середину, стал неколебимо и прочел отповедь халифу:
— Эй, мясник, кромсающий людей! Как смеет шейх! Я — огнепоклонник и умру огнепоклонником. Мое божество — вечное солнце!
Дворец закружился в глазах халифа Мотасима. Словно бы ноги его лишились опоры, отрывались от пола. Халиф с трудом взял себя в руки, большим усилием воли скрыл разочарование и выхватил обнаженный меч из-за пояса Бабека.
— Сколько снес голов ты этим мечом?
— Столько, сколько зарубок на клинке и рукояти. Жаль, что не, смог истребить всех убийц в халифате, — и Бабек с сожалением качнул головой.
Халиф Мотасим окинул взглядом зарубки на клинке и рукояти Бабекова меча. Ужас объял его. Этих тонких, густых полосок невозможно было сосчитать. А надпись на мече халиф прочитал несколько раз: "О, молодец, если вложишь меч в ножны, не берись за его рукоять". "Надо заткнуть ему глотку!" — Халиф до крови закусил губу и, топнув ногой, неподобающе визгливо крикнул:
— Палача! Палача! Палача сюда!
Черная занавесь мгновенно раздвинулась. Показалась наводящая ужас фигура Масрура с мечом в руке. Зеленые жилы, проступающие на бритом его черепе, взбухли, на открытых руках и голенях щетинились черные волосы: "О аллах, всемогущий и всемилостивейший, ты свидетель: я подневольный раб и за эту кровь на том свете не ответчик". Сама смерть глядела его глазами, вылезшими на лоб, а бескровные губы его тряслись и шептали молитву: "Прости мне вину мою, о аллах, я достигаю мечты…"
Масрур, шепча молитву, самоуверенно вышел вперед, с мечом в руке замер перед троном и, согнув свою безобразную тушу, несколько раз поклонился халифу:
— Я готов исполнить повеление светоча вселенной.
Халиф поморщился, его рыжее, застывшее, тупое лицо еще более потемнело. Халиф истошно заорал:
— Искроши этого кяфира! Мой покойный отец, халиф Гарун, всегда говорил: тот, кто вздумает приручить волка, в конце концов поставит себя в глупое и опасное положение.
Масрур осклабился, самодовольно принял меч и взвесил его в руке: "Знатный меч, приберегу его для голов, что редко встречаются".
"Когда рука тянется к мечу, голос разума смолкает" — произнес халиф Мотасим, заложил руки за спину и долго прохаживался по залу. Вдруг он остановился и подал знак стражникам и черным рабам, чтобы те подвели Бабека к плахе. Приказ был исполнен. Масрур хотел было завязать Бабеку глаза красным платком. Бабек возмутился и грудью столкнул Масрура на подстилку. Тот запыхтел и, обозленно схватив выроненный меч, надвинулся на Бабека:
— Нечестивец! Не очень-то старайся, сейчас я тебя, как и Гаджи Джафара, заставлю замолчать навсегда. Он тоже перед смертью не желал склониться перед моим мечом.
Масрур с помощью стражников и черных рабов подтащил Бабека к колоде и снова собрался завязать глаза красным платком. Но услышал упрямое:
— Палач, не завязывай мне глаза. Я хочу умереть, глядя на этот мир. На мою Страну Огней!
Халиф Мотасим выпучил свои синие глаза и, теребя редкую, длинную бороду, язвительно усмехнулся:
