Далеко-далеко от холма, где было повешено тело Бабека, в окрестностях Базза, все еще полыхавших пламенем, ржал оставшийся без хозяина конь, за которым, бывало, ветер не мог угнаться. Гарагашгу отдали отличившемуся халифскому ратнику. Конь сбросил этого чужака на отвесные скалы. Конь без призора скитался по горам и долинам. И сокол Бабека кружил над ним в грозовом небе. Гарагашга приуныл. Скорбели и птицы в небе, и воды на земле, и родники, пробивающиеся сквозь камни. В трауре были и атешгяхи, и Дом милости, и караван-сараи. Молчали израненные, безлюдные скалы. Плакала каждая горстка земли, оставшаяся без хозяина. Без Бабека словно бы души своей лишились эти края… Гарагашга иногда с громким ржанием вставал на дыбы, словно хотел взлететь к соколу, с клекотом реющему в небе. "О храбрый сокол, разыскал ли ты нашего Бабека?" Сверкали молнии, гремел гром, приглушая конское ржанье, сотрясались горы и долины. Будто окрыленный Гарагашга снова несся вперед, снова не отворачивал головы от пылающих небес и ржал протяжно, не переставая. Это ржание сливалось то с громом небесным, то со стенаньями Афшина, заточенного в темницу, то с храпом взмыленных лошадей, на которых разъезжали по городам и селам глашатаи, выставляя напоказ голову Бабека, надетую на копье, это ржанье подхватывало эхо и разносило по всему свету, снова ужасая халифат…
В жизни каждого человека есть две даты — рождение и смерть. У глашатаев свободы, что родились с оружием в руках, есть только одна дата — рождение.
"Деревья смерти", посаженные халифом Мотасимом на Холме Бабека, многих привели в изумление. Ветры пустыни выдували землю из подножья виселиц и словно кистями рисовали на песке странные фигуры. Эти фигуры напоминали стрелы, луки, копья, палицы, напоминали мечи и щиты. Раскаленные песчинки, словно искры, поднимались в небо и, собираясь в гигантские столбы ревущих смерчей, словно призывали воинов на новые битвы: "Встаньте, о богатыри Базза и Табаристана! Вам не пристало молчать. Воспряньте!"
Однако, несмотря на все усилия, вихрям и смерчам не удавалось вырвать и повалить "деревья смерти". Корни этих деревьев глубоко вросли в землю на всем пространстве от востока до запада. Купцы и путешественники, посещавшие Андалузию, рассказывали, что и там много таких деревьев. Они прижились даже в Мавераунахре — междуречье Сугда и Зарафшана. Несметное число "деревьев смерти" в свое время было посажено амавидскими и аббасидскими халифами на северных берегах Индийского океана. Эти чудовищные деревья были принесены поработителями и в Азербайджан — край храбрецов. Но природа Страны Огней не принимала этих деревьев. В снежных горах их уничтожали морозы.
Войска халифа Мотасима проявляли особую заботу о деревьях смерти в Самире. Халиф намеренно не спешил со сбором их урожая, будто хотел сказать всему халифату: "Смотрите и образумьтесь".
Эти деревья охранялись сотнями халифских ратников, облаченных в доспехи и увешанных оружием. Денно и нощно они, едва размыкая свои узкие глаза, которые жмурились из-за ветров, несущих тучи песка, охраняли "плоды" этих деревьев от хуррамитов, маздакитов, батинитов.
Пусть вам не покажется легким делом караулить мертвые тела на скорбном Холме Бабека, когда южное солнце кипятит мозги в черепах. Здесь каждый миг был свинцово тяжелым. Караульные в поясах, на которых были нашиты бубенцы, обливаясь потом, стояли на страже, а когда уставали, заползали в палатки, занесенные песком, и плашмя валились наземь. А отдышавшись и придя в себя, резались в кости, и проигравшие иногда кидались с саблями в руках на выигравших.
Хотя стражники и были самыми испытанными, самыми надежными воинами халифа, но и они, когда становилось невтерпеж, роптали на своего повелителя. В особенности те, кому выпадала полуденная смена. Будь их воля, сорвали бы с себя и луки, и колчаны, и пояса, бренчавшие на весь белый свет, и забросили бы их вместе с мечами, кинжалами и щитами. Но кто бы осмелился на такое?! Их хватало только на то, чтобы роптать.
— Эх, и нашли же мы себе ремесло!
— Не говори — сторожить мертвецов до нашей собственной смерти!
— Бог нас проклял. Это — кара.
— Не горюй, братец! Чтоб всевышний расколотил трон халифа Мотасима! Ничуть не заботится о нас.
— Ах ты, неблагодарный! Что же лягаешь всевышнего? Разве недавно халиф Мотасим не тебе подарил четырнадцатидневную луну? И обещал еще дать землю для обустройства возле Райского сада.
— Эх, рай там, где мой родной край. А белая луна — это дочь черной рабыни, я сто таких не променяю на одну газель нашего края.
— Хватит балабонить. К черту и хозяйство, и девку! Солнце нам головы печет. Пойдем в палатку. Чую, мне сегодня повезет.
— Кто бы спросил нас — эй, дурачье, какого черта вы на Холме Бабека в такое пекло? Сейчас у нас побережье Зарафшана все в цветах. Вот бы снова увидеть наши места!
