— Пусть глаза его останутся открытыми. Пусть его желание исполнится. Пусть умрет, любуясь атешгяхами, в которых угасают огни, и солнцем, которому он поклоняется, твердя о свободе. Сначала отруби ему руки!
Масрур набычился. Сперва он отрубил Бабеку правую руку. Бабек не издал ни звука. Затем палач отсек левую руку. Бабек снова сдержал стон и порывисто наклонил голову к кровоточащим обрубкам и окрасил себе лицо собственной кровью. Халиф Мотасим, ударив ладонью о ладонь, хохотнул:
— Что это еще за выходки перед смертью, кяфир?
— Я не хочу, чтобы ты, убийца, видел, как бледнеет лицо у меня от потери крови.
Меч Масрура опустился на шею Бабека. "Чтоб у тебя руки отсохли, палач!" Философ аль-Кинди в душе возмущался и рыдал. У шейха Исмаила шевельнулись губы: "Инна лиллах ва инна илейхи раджиун"[152]. Афшина объял смертельный ужас.
В зале на мгновение воцарилась могильная тишина. От нее закладывало уши. На губах у всех застыла загадочная улыбка. Взгляды словно поздравляли друг друга. "Наконец-то халиф Мотасим избавил халифат от меча Бабека. Пусть всевышний пошлет повелителю правоверных долгую жизнь, а трон его сделает вечным". Казалось, мир в одно мгновение разрушится. Не скоро опомнились сановники и, облизывая потрескавшиеся от страха губы и твердя "текбир", "текбир"[153], подходили и, макая руки в горячую кровь Бабека, проводили ими по своим лицам. "Бисмиллах! Да смоет аллах с лица земли все дьявольское!"
Афшин тоже смочил дрожащие пальцы кровью, провел ими по своему лицу и с испугом, никем не замеченным, посмотрел на халифа. "А вдруг этот изверг прикажет обезглавить и меня?!" И в этот миг злобный взгляд халифа встретился с оробелым взглядом Афшина. Зрачки вспыхнули. "Предатель". Внезапно халифа словно бы молнией поразило. Его лицо, тронутое дыханием смерти, окончательно почернело, крылья носа, похожего на клюв коршуна, покраснели. Бескровные губы его шевельнулись. "Тысячекратно жаль!" Мотасим отвел свои широко раскрытые от смятения синие глаза от испуганных глаз Афшина, перевел взгляд на окровавленный меч Масрура и потом огорченно заложил руки за спину: "Надо было бы его, дьявола, пощадить, да уже поздно. Лучше бы меня не учили читать и писать, чтобы я не мог подписать смертный приговор такому воину!"
Что переживал Афшин после мстительного взгляда халифа, какая буря поднялась в его душе, какое потрясение испытал он, — трудно представить. Сколько ни старался он в мыслях отдалить свою напряженно побагровевшую шею от колоды Масрура, это ему не удавалось. "Надо мне было принять условия Бабека. Жаль его. Такого полководца творец еще не создавал. И сын его, Атар, был весь в отца".
Но нельзя возвратить выпущенную стрелу, нельзя отменить приговор, уже приведенный в исполнение. Халиф Мотасим повелел облить воском отсеченную голову Бабека и провезти по всем городам и селам халифата, выставляя ее напоказ, а тело его повесить за ноги на одном из песчаных холмов возле Самиры. Пусть оно болтается на виселице, пока не иссохнет. Пусть весь мир видит, чем кончают кяфиры, которые зарятся на землю халифа и машут мечами, крича о свободе. Пусть все караванщики воочью увидят и убедятся, что Бабека Хуррамита больше нет в живых.
Халиф Мотасим распорядился, чтобы и Бабекова друга, правителя Табаристана Мазьяра, Гарунова сына, в будущем казнили и подвесили кверху ногами к той же виселице. Чтобы его другу, Бабеку, не было скучно в одиночестве.
Только одну тайну халиф Мотасим скрыл в сердце от своих придворных. "А этого подлого и коварного Афшина, намеревающегося раздробить мой халифат, я сам покараю. Ты только погляди на этих карликов, на этих муравьев! Империю сколотить вознамерились! Не знают, что аллах единый охраняет нас, не знают, что неумолимым дамасским мечом можно усмирить весь мир!"
Стоял 223-й год нашей эпохи по летосчислению хиджри.
