Над Александрийским валом опять развернулись черные знамена. Чтоб предотвратить нападение хазар, Гарун держал на северных границах сильное войско. Однако после смерти наместника Азербайджанца — Езида не находилось такого наместника, который стал бы настоящим хозяином этого края. Халиф Гарун ар-Рашид едва удерживался от того, чтобы не уступить свой престол одному из сыновей, а самому снова отправиться наместником в Азербайджан. Завещание отца аль-Мехти в последнее время все чаще звучало в ушах халифа Гаруна: "Сын мой, не забывай, что Азербайджан все еще не сломлен. Пока не принудишь его покориться, спокойствия в халифате не жди!"
Опасаясь хуррамитов, халиф стремился увеличить число друзей как внутри державы, так и за ее пределами. Гарун по совету матери Айзураны хатун даже подписал для отвода глаз такой ничего не значащий указ: "Во время сбора налогов запрещается наносить кому-либо побои и обиды!"
Халиф изрек: "Пусть религию охраняют верующие, а государство я!" Хотя шейх и был недоволен халифом, ему нужно было подобное изречение. Иначе он не мог настоять, чтобы в мечетях молились за халифа. После этих слов Гаруна проповедники в мечетях надрывались, выдавая высказывания халифа как новое проявление любви к аллаху, говорили: "Повелитель правоверных прозван справедливым и он всегда защищает правду. Потомки будут завидовать тем, кто жил в золотой век правления Гаруна. Да одарит всемогущий аллах щедрого и храброго халифа вечной жизнью".
Такова была общая картина в халифате. Всадник на куполе дворца Зеленых ворот опять направил свое копье на Азербайджан и Золотой дворец.
В Золотом дворце главный визирь Джафар при пособничестве персидской знати превратил голову халифа в кипящий котел. А тут еще и Лупоглазый Абу Имран непрерывно слал в Багдад гонцов, с тревогой сообщая халифу, что хуррамиты опять куют мечи. Халиф Гарун не знал, с кого начать: с Джафара во дворце, или с Джавидана в Баззе. "Червь точит дерево изнутри". Эту пословицу снова напомнила халифу его мать. Но справиться с главным визирем Джафаром было не так-то легко. Наместники восточных областей считались больше с главным визирем, чем с халифом. "Молитва опирается на силу!" Богатство Бармакидов было беспредельно. Щедростью главный визирь превосходил халифа. Каждый год чуть ли не половину своих доходов он раздавал беднякам, калекам и нищим. Это намного усилило влияние главного визиря Джафара среди "железных" людей[45]. В халифате его прозвали Хатамом[46]. Большинство "золотых" и "серебряных" людей дворца стремились внешностью и одеждой походить на главного визиря Джафара. У главного визиря шея была длинная, потому портной обычно удлинял воротники его одежды. Дворцовая знать тоже щеголяла в таких высоких воротниках, и, разумеется, многим это совсем не шло. Джафар, разговаривая, обычно поглаживал ворот своей абы — верхней одежды. И придворные подражали ему, желая укрепить свое положение при дворе.
Но Джафар был Джафаром! Халиф Гарун в равной мере опасался и предводителя хуррамитов Джавидана, и собственного главного визиря Джафара. С некоторых пор он искал случая разделаться с этим "золотым" человеком, блеск которого раздражал повелителя правоверных.
Над морем, с которого дует ветер мрака, поднимается пар мести.
Главный визирь Гаджи Джафар недавно возвратился из паломничества в Мекку. По этому поводу халиф в знак "благорасположения" к визирю устроил под Золотым деревом[47] пышный пир. Танцовщицы, певицы и шуты развлекали "друзей"… После застолья халиф пригласил главного визиря Гаджи Джафара в дворцовый сад.
— Брат мой, — сказал он, — пока ты был в Мекке, я очень скучал. На сердце много накопилось. Хочу поговорить с тобой наедине.
Главный визирь, приложив руку к груди, поклонился:
— Пусть всемогущий аллах никогда не оставит вас, воля ваша. Халиф усмехнулся про себя. Они вышли в дворцовый сад. Гарун пожаловался на своего стольника, поэта Абу Нувваса:
— Брат мой, когда ты был в Мекке, друг твой Абу Нуввас вернулся из Египта. Нигде ему так не вольготно, как в Золотом дворце. Неблагодарный. Я велел заточить его в темницу.
Главный визирь удивился:
— Ваше величество, чем же провинился поэт?
— Чем? — нахмурился халиф. — По возвращении из Египта этот пьянчуга окончательно обнаглел. Я говорил ему: поэт, хватит восхвалять красное вино, глаза-брови девушек, воспой моих храбрых полководцев, мудрого главного визиря, верблюжьи караваны, которые, звеня бубенцами, обходят весь мир… А он пропустил мимо ушей мои пожелания и все сочинял стихи о рабыне Джинане, своей возлюбленной.
— Великий халиф, как всегда, правильно поступил с поэтом. Но не полезнее ли обходиться с людьми искусства несколько осторожней?
Халиф положил руку на плечо главного визиря:
— Ха-ха-ха!.. Не беспокойся, твоего друга подержали в темнице да и выпустили. Заметно поумнел. Из темницы написал мне:
