— Где тамбуристы? Пусть проходят вперед…
Мальчики отодвинулись от сосуда огня. Вперед выступили семь юных тамбуристов в белых рубашках.
Хранитель огня все подбрасывал и подбрасывал в сосуд огня сухие удовые и сандаловые поленья. Старался, чтобы огонь горел равномерно, не ослабевал.
Бабек с Муавией стояли плечом к плечу сразу же за тамбуристами. Если б не красная повязка на голове Муавий, не могла бы отличить молочных братьев одного от другого стоящая поодаль Баруменд. Всех мальчиков, пришедших на обряд Верности, казалось, родила одна мать: все были одного роста, одинакового телосложения. Сходство усиливалось благодаря одинаковой одежде. На всех белели доходящие до колен рубашки. С плеч свисали пустые торбы. Когда мальчики смеялись, на их белых зубах играли блики очага.
Муавия выглядел мрачновато. Вчера, состязаясь в скачке с Бабеком, он упал с коня. И никак не мог забыть это. Ему казалось, что все ровесники думают только об этом и мысленно стыдят его: "Безумец!.. Как смеешь ты выставлять коня против Гарагашги? Это же конь Бабека! Ступай, найди себе ровню и с ним состязайся! За Бабеком не угнаться даже конюхам Салмана, а тебе и подавно. В Бишкинском округе нет коня, что мог бы обскакать Гарагашгу. Больше не тягайся с Бабеком! Не то опять проиграешь".
Бабек поглядывал на Муавию, лицо которого кривилось так, как будто он только что надкусил зеленую алычу, а иногда, оборачивался на мать, которая, держа за руку Абдуллу, стояла в тени кипариса и глазами следила за ними: "Мама, этот твой сын очень упрям! Заладил одно и то же, мой Демир все равно обскачет твоего Гарагашгу. Не обгонит! Никогда!" Муавия словно бы догадался о мыслях Бабека и беспокойно переминался с ноги на ногу. Если б разрешила мать и если бы не обряд Верности, он сию минуту побежал бы и поднялся на коня и, поскакав прямиком в Гранатовую долину, окликнул бы Бабека: "Эгей! Выводи своего коня! Ну-ка, поторопись. На этот раз посмотрим…" Да и Бабек бросился бы седлать своего коня. Но мать пообещала ему перед приходом" сюда: "Сынок, после того, как Мобед-Мобедан повяжет тебя поясом-касти — получишь отцовский меч!"
— Эй… Муавия, что молчишь?
Муавия поднял голову, словно бы очнувшись, и тут же вскипел.
— Клянусь духом пророка Ширвина, если бы мой Демир не споткнулся у гяба[61], твой Гарагашга и до хвоста бы его не дотянул…
Бабек покосился на молочного брата и помахал рукой:
— Ну, вот ты опять… Не расхваливай своего Демира! "Тут не Исфаган, да мерки те же, что и там". Ничего, сегодня после восхода луны, еще раз померяемся, а конюхи дяди Салмана будут свидетелями. Хочешь — выбери из табуна себе коня что порысистей. Боюсь, Демир опять тебя подведет…
От негодования лицо Муавий вспыхнуло, как пламя в атешгяхе.
— Слушай, зачем это мне выбирать другого коня? Мой Демир жив еще!..
Баруменд неотрывно смотрела на детей. Она досадовала, что Бабек с Муавией не ладят. "И что это они? Больше жизни любят друг друга, да как заупрямятся, так и пошло-поехало, а заводила — Бабек".
Несколько дней назад Бабек настоял, чтобы Муавия вышел на состязание с ним. В этой скачке конь Муавий вывихнул себе ногу и он, рухнув, ушибся головой о камень. Потому Баруменд и сердилась на Бабека.
Вдруг ряды собравшихся пришли в движение… Зазвучали тамбуры. Пробежал шепот:
— Мобед-Мобедан идет!
— А ну, пригнись-ка чуток, чтоб и я смог увидеть.
Все привстали на цыпочках, затаив дыхание. Только хранитель огня невозмутимо продолжал заниматься своим делом. Он сгребал потеснее одно к другому разгоревшиеся поленья.
Весь в белом с головы до пят, дородный, чернобородый жрец с повязкой на рту, размахивая гранатовым прутиком, раздвигал им людей словно волшебной палочкой и властно требовал:
— Расступись, Мобед-Мобедан пожаловал!..
Ребята локтями подталкивали друг друга:
— Вон, глянь, идет!
— Какая длинная борода у него!
Мобед-Мобедан в красной абе с повязанным ртом, с золотым посохом в руке, оглядывая ребят, неспешно приближался к атешдану. Вслед за ним шествовали семь жрецов в белых одеяниях. И у этих жрецов в руках были гранатовые прутья. Один из них, неся чашу и кувшин, наполненный хумом — хмельным напитком, шел рядом с Мобед-Мобеданом.
Бабек с безграничным интересом разглядывал своего будущего учителя святого отца. Его одежда, украшения, черная волосатая родинка на лбу не понравились Бабеку: "Этот долговязый старик- вылитый колдун!" Бабек, поджал губы, повел плечами и тихонько наступил на ногу Муавии:
— Эй, погляди, видишь бусы этого тощего старика? Ишь, какие длинные, до пояса…
— Тсс! Услышит!
Все взгляды были устремлены на Мобед-Мобедана. Он, несколько раз обойдя вокруг атешдана, воздел свой золотой посох к солнцу и, часто мигая, уставился слезящимися глазами на солнце. Что-то прошептал под повязкой. Треугольная тиара уподобляла его более падишаху, нежели священнослужителю. Изображение солнца на короне, отделанное драгоценными камнями, излучало сияние. Бабек глаз не сводил со святого отца: "Глянь, как этот старик разукрасил бороду! Клянусь духом пророка Ширвина, он — настоящий колдун".
