Покрытый потом, усталый, измученный старый коваль все еще не успокоился. Ворча, бил кулаком по ляжке коня: "Распроклятый!" Старый коваль, заметив, что Салман вперевалку направляется к кузне, остановился. Бабек, кашлянув, подмигнул брату:
— Клянусь духом пророка Ширвина, если б Салман увидел, что этот старый коваль не так подковал его коня, не поглядел бы "а его седины, оторвал бы ему голову.
— Мне ли не знать Салмана?.. Он коней больше любит, чем своего отца Микея.
Старый коваль, запихнув молоток за пояс, повязанный поверх кожаного передника, ворча, мял седую бороду:
— Сынок, Бабек, если Салман дознается, что я бил коня, не несдобровать мне. Прошу, уведи его поскорее, пусть хозяин не видит, что он хромает, а то живого места на мне не оставит.
Бабек, быстро потянув за повод, увел гнедого от кузни. Конь заметно прихрамывал. Бабек, пустив его у Каменного моста в табун, воротился в кузню. Он подумал: вместо того, чтоб весь день дремать на коне, лучше они с братом Муавией помогут старому ковалю.
Салман поздоровался со всеми, каждого из тех, кто был в кузне, расспросил о житье-бытье, любовно оглядел Бабека — с ног до головы:
— Ну, молодец, — Салман вздернул густые, черные брови. — Раз Гарагашга полностью выздоровел, тебе беды уж не знать.
— Эх… Попал бы мне в руки тот негодяй, что поранил моего Гарагашгу! Бабек сердито сорвал меховую безрукавку и бросил на пень. Взяв молот, встал к наковальне. — Муавия, нажми-ка на мех!.. Пусть старик передохнет малость…
Салман, скинув длинную белую шубу, тоже надел кожаный передник, взял молот и встал к наковальне:
— Сынок, Бабек, возьми-ка вон тот кусок стали и брось в горя.
Несмотря на то, что Салман был хозяином табунов, он дни и ночи проводил вместе со своими людьми в горах, в долах. Держался на равных с конюхами и кузнецами. Не знающие Салмана, увидев его, не признали бы в нем хозяина табуна, подумали бы, что перед ними простой конюх. Его черное лицо покрывала жесткая борода. Этот приземистый толстяк играл тяжелым молотом, как мечом. Все тело Салмана, когда он опускал молот на наковальню, сотрясалось, Бабек, будто впервые видя, испытующе разглядывал его. Из светлой родинки, которая виднелась между его сросшихся бровей, торчали белые волосы. Казалось, что его маленький нос отдельно лепили из теста и приплюснули к мясистому лицу. Салман, стуча молотом, обливался потом, подобно необученному волу, впряженному в повозку. И ковали, глядя на него, работали в полную силу. Джавидан, сын Шахрака, попросил у Салмана пятьсот-оседланных и подкованных коней.
Лицо Бабека пылало, как раскаленная в горне сталь. Он работал не покладая рук.
Возле наковальни сгрудилось несколько кузнецов. Уже по очереди били молотами. Одни из них напоминали сказочных богатырей. Кончики усов, изогнутые подобно клещам, казалось, сжимают подбородки. Все лицо в саже и копоти, волосы беспорядочно рассыпались по плечам. Другие походили на дервишей…
Кузнецы принялись выковывать мечи. Бабек щипцами поворачивал с бока на бок сверкающий в горне старый меч, потом, положив на наковальню, бил по нему молотом. Салман радовался: "Второго такого края нет. Не успеет ребенок глаза раскрыть, подрасти, уже народ его обучает всему. Этот мальчик не был подручным у мастера, а глянь, как ладно справляется с кузнечным делом. Молодец!"
Искры, вырывающиеся из-под молотов, сыпались на лица кузнецов, но никто не обращал на это внимания, все были заняты работой.
Бабек, подняв щипцами собственноручно перекованный меч, прищурился и осмотрел на солнечном свете: "Вот Абдулла обрадуется! Не поверит, что я переделал тот старый меч, что нашел на Кровавом поле!" Бабек опустил меч в кадку с бурой водой, приговаривая:
— Вот так! Чем больше меч выпьет воды, выйдя из печи горна, тем острее будет.
Салман, смахнув толстыми пальцами пот, натекший в складки на лбу, обернулся к Бабеку и кашлянул:
— Это так, сынок! Потом, вода священна, — сказал, — где кончается вода, там кончается и жизнь. Солнце — отец земли, вода — мать! Землеробы говорят: того, что убито водой, солнце не воскресит, а убитое солнцем вода воскресит. Бог воды Анаид — наш бог. Хочу на правом берегу Аракса построить храм в честь Анаид. А, может, и еще один построю в нашей деревне, в Билалабаде.
— Да поможет тебе пророк Ширвин! — раздалось со всех сторон. — Ты построй храм, а мы каждый праздник там будем пить хум и веселиться.
Мутная вода в кадке, куда Бабек опустил раскаленный меч, булькая, испарялась. Вода пахла ржавым железом.
Бабек, склонив голову, трудился над другим мечом и все остальные кузнецы занялись делом. Салман время от времени поторапливал их:
— Ну, родные мои, пошевеливайтесь! До вечера совсем мало остается. Еще двести мечей надо отковать. Сегодня надо порадовать Джавидана.
Тут в кузню ввалился низкорослый, худой конюх с впалыми щеками. Он запыхался и обливался потом. Салман поднял голову. Конюх, переведя дыхание, выпалил:
— Да буду я твоей жертвой! Белого жеребца никто поймать не может. Который день не дается. Всех нас измаял. Обрывает арканы.
Салман прищурился и полушутя-полусерьезно сказал:
