Солнце еще не вошло в созвездие Льва[66]. Со стороны Аракса тянуло прохладой. Весенние цветы обдавали друг друга ароматом. Бабек добрался до Кровавого поля раньше матери — хотел до ее прихода привести в порядок, очистить от камней свою полоску. И вот крупные камни он уже удалил с поля и теперь ждал прихода матери. Солнце поднялось высоко, а матери все еще не было. Бабек не находил себе места в ожидании, вообще он стал очень нетерпеливым. Сокрушенно вздыхал: "Эх, был бы отец жив, вместе с ним засеяли бы баштан. Пахота не женское занятие. Бедная мама…
Может, салманов пастух волов потерял. Если б Салман вернулся из Базза, я бы сам пошел к нему и выбрал бы лучших волов".
Велико Кровавое поле. Нет ему ни конца и ни края. Все билалабадцы, и взрослые и дети, хлопотали здесь. Муавия пахал на ближнем склоне. Очень ему хотелось к Бабеку, но кто же позволит отлучиться батрачонку, когда работа в разгаре.
Бабек, заскучав, достал из переметной сумы и несколько раз невысоко подбросил и поймал большой красный гранат, перекинул его с ладони на ладонь, поиграл им и подумал про себя: "Смотри, какая запасливая у нас мама, этот гранат хранила с осени до весны, чтоб на баштане стало столько же завязей, сколько зерен в гранате. Истинная огнепоклонница. Но где же она?"
Вдруг возле Родника слез показались головы волов. Бабек, привстал на носки, всмотрелся. Мать гнала четырех остророгих волов. Бабек положил гранат в сумку и радостно побежал навстречу матери. Баруменд, увидев сына, приободрилась:
— Скорее, сынок, я с ними совсем измаялась. То и знай разбегаются.
— Ничего, мама, сейчас я утихомирю их, тише коров станут.
Бабек взял у нее хворостину и сам погнал волов. Их, отъевшихся, необъезженных трудно было запрячь в соху. Ни один из них не поддавался. Их шеи, давно не знавшие ярма, покрылись складками жира, а рога торчали острые, как шила. Бабек изловчился, запряг. Но волы тянули в разные стороны, казалось, вот-вот сломают дышло. Осерчав, Бабек надавал тумаков упрямцу. Один из них рухнул на колени. Баруменд вздохнула: "Великий Ормузд, сохрани силу моего сына!"
Наконец волы смирились с ярмом.
Баруменд встала впереди за поводыря, Бабек же взялся за ручки сохи:
— Го!..
Время от времени Баруменд, глядя на солнце, шептала:
— Великий Ормузд! Придай силу рукам моего сына! Пошли урожай нашему баштану…
Волы двигались тяжело. Несколько дней назад Бабек с братьями выбросили отсюда целую кучу вырванных с корнями колючих кустов. Но и оставалось их изрядно, они-то и мешали пахать. Медленно шла работа, но небольшой участок Кровавого поля был все же вспахан. Свежие борозды лоснились под солнцем. Соха Бабека выворачивала из-под земли ржавые шлемы, а порой натыкалась "а ржавые мечи и щиты. Бабек же с головой ушел в работу и ничего не замечал, ему казалось — это камни, или корни кустов. Не останавливал его и могильный смрад, время от времени тошнотворно ударявший в нос. Его вела одна мысль: как можно скорее распахать участок.
На ближней поляне поводыри напевали:
Радости Баруменд не было предела. Она время от времени оборачивалась и любовалась сыном. "Даю новое обещание: принести пожертвование атешгяху. Загадала — если рана Гарагашги заживет скоро, отвезу целый конский вьюк хворосту, передам атешботу… Сыночек мой дорогой, как повязал шерстяной пояс, так прямо во льва превратился. За любое трудное дело берется. Вот и пашет — поглядеть любо-дорого. Будто бы сто лет уже в землеробах ходит…"
Баруменд снова обратилась к солнцу, что пылало у нее над головой, и зашептала: "Великий Ормузд, сохрани и помилуй Бабека для меня!" А потом обернулась к Бабеку:
— Сынок, тьфу-тьфу, не сглазить, ты один сотне сыновей равен! Бабек не любил когда его хвалили.
— Мама, — откликнулся он, — смотри вперед. Там большой куст держи-дерева. Берегись, не оцарапайся.
— Не бойся, вижу.
Баруменд повела волов так, что куст держи-дерева оказался как раз между ними и лемех вонзился в комль. Бабек прижал соху к земле и резко приподнял. Куст был выкорчеван.
Баруменд мечтательно вздохнула:
— Это место навсегда нашим станет. Гляди-ка, сколько еще кустов осталось?
— Мама, эти оставшиеся кусты — доля твоего сыночка Абдуллы… Да, как-то мы этот участок от кустарника очищали, а Абдулла на Кровавом поле овец пас, вдруг козел заблеял. Абдулла глянул — змеи сосут овец… Схватил палку, кинулся на змей. Одна гюрза чуть было не ужалила его.
— А почему мне не сказали?
— Абдулла умолял не говорить. Дескать, если узнаешь, каждый раз будешь изводиться до его возвращения.
Баруменд только хотела сказать: "Почему же не убили змей?" — но осеклась на полуслове. Змеи у огнепоклонников считаются священными. Убивать их грех.
