Фенхас был купцом до мозга костей. Ради прибыли и на смерть отправился бы. В самый разгар торговли он готов был вынести и более тяжелые оскорбления: "Что мне от ее криков?" Чтобы избавиться от нее, пока слух не разошелся по всему базару, он протянул руку старой иудейке:
— Если и вправду купить желаешь: четыреста динаров! — Фенхас так сжал дрожащую дряблую ладонь старухи, что на ее выпученных глазах выступили слезы. — Ну, как? Чего молчишь? Биту!
Старая иудейка что-то прочитала в подозрительно глядящих на нее глазах Фенхаса и, чтоб он не успел переменить свое решение, тут же ответила;
— Иштирату!
Будто старуха горячими углями прикоснулась к пухлой физиономии Фенхаса: "Поспешил, ох… надо было, заломить пятьсот динаров!" В заплывших мясом черных глазах купца застыло раскаянье. Но у базара Сугульабд были свои законы: "Биту!", "Иштирату!" Эти слова были равны клятве на коране, после них купец если даже нес убытки в сто тысяч динаров, не имел права отменять сделку. Фенхас, стиснув зубы, выплеснул всю свою злость на Горбатого:
— Мирза, куда смотрели твои ослепшие глаза? Не ты ли говорил, что здесь нет женщин, стоящих четырехсот динаров?
Горбатый Мирза покорно сжался, пригнул плечи и, обиженно скривив губы, приложил руки к груди:
— Да буду я твоей жертвой. Разве ты не был рядом со мной у хорасанских ворот? Сам же видел, в каком состоянии были пленные. Откуда мне знать, что хуррамиты после того, как их накормишь да напоишь, превратятся в шахинь!..
Фенхас опять стал распекать себя:
— Чтоб глаза мои повылазили! Как же я раньше не заприметил ее?! Как же я упустил ее?!
Старуха-иудейка, отсчитав деньги, вручила их казначею и, взяв Баруменд за локоть, вывела с базара, усадила у базарных ворот на оседланного черного коня. К ним тотчас подбежал коренастый фарраш-стражник:
— Кто купил эту рабыню?
— Я купила, — ответил,^ старуха.
— А кто позволил ей садиться на коня?
— У бедняжки ноги больные, ходить не может. Фарраш передразнил старуху:
— Ноги больные… Ноги больные… Если так, посади на осла. Глупая старуха, разве ты не знаешь указа повелителя правоверных Гаруна ар-Рашида, что в Багдаде позволено ездить верхом только знатным мусульманкам? Раскрой как следует уши и слушай. Иудейки, христианки и женщины всех других немусульманских племен должны ездить по Багдаду только на ослах! А мужчины ваши вместо пояса должны носить веревку. Раскрой свои оглохшие уши и услышь такова воля халифа Гаруна ар-Рашида.
Старуха, испугавшись, что снова завяжется ссора и Баруменд накинется на фарраша так же, как на Фенхаса, дрожащей рукой достала из мешочка, похожего на большого паука, один динар и, плутовато ухмыльнувшись, сунула в ковшеподобную ладонь фарраша. Тот, подумал: "Это другое дело!" и раза два кашлянул. Губы растянулись в некоем подобии улыбки, обнажив желтые гнилые зубы. Старуха, взяв коня под уздцы, прикрикнула на евнуха:
— Эй, кузнечик, чего разморгался? Двигай, пошли!..
Знатные мусульманки, жеманно державшиеся в отделанных золотом и серебром седлах на конях, крашеные хной хвосты и гривы которых светились под солнцем, раздвигая края черных шелковых покрывал, презрительно смотрели на старуху и махали на нее руками, словно осыпая пеплом:
— Поганые! Для вас и ослов жалко, вам только на свиньях разъезжать!
А перед Баруменд уже приоткрылись ворота Свободы.
После вечернего намаза на Сугульабдском базаре, на котором целый день стояли шум и толчея, не осталось никого, кроме трех, уборщиц. В тишине фонари, висящие на коротких столбах, помигивали. Три негритянки, ворча, подметали базар. Они, подобно, детям, подбирали с земли разные блестящие бусинки, вытирали их:
— Какая красивая!
— Ой, и вправду — красивая.
— Отнесу дочери, пусть порадуется.
— Интересно, какой счастливицы эти бусы?
Бусы пахли духами. Уборщицы опять что-то искали вокруг бассейна.
Ветер, сорвав с нескольких рабынь красные шелковые платки, закинул их на финиковые деревья. При свете луны и фонарей они наводили печаль подобно одежде умерших. Фонтаны грустно перешептывались. Ночующие на деревьях птицы, казалось, спрашивали на своем наречье одна у другой: "Куда подевались прекрасные пленницы хуррамитки? Куда увели их купцы?"
Голоса рабынь доносились с Тигра. Они пели. Корабли, глубоко осев, будто под тяжестью груза — горя и печали — и тяжело покачиваясь, плыли по Тигру к мосту Рас-аль-Чиср. Рабыни глядели на воду, освещенную луной. Ветер раздувал паруса, сшитые из четырехугольных кусков материи серого и красного цветов, и напоминавшие шахматные доски. Черные, похожие на негров, изнуренные, худые, полуголые перевозчики недвижно лежали на берегу рядок с привязанными лодками.
На другом берегу реки, над величественным Золотым дворцом, над мечетью Газмийя, над Дворцом Золотых ворот вился легкий туман. Кое-где все еще виден был свет. По Тигру шла серебряная лунная рябь. На береговых "деревьях смерти" вновь раскачивались, повешенные. В эти тяжелые минуты рабыни жили надеждами, вспоминали свое прошлое, гордились им и как ни в чем не бывало пели:
