— Люди, слушайте и знайте: цену на прекрасных рабынь, приведенных из страны гурий — Азербайджана, Фенхас снизил до трехсот динаров. Цена ласковых, постоянных, голубоглазых гречанок — двести сорок динаров. Нежные, красивые турчанки оценены в двести тридцать динаров. Пригожие, преданные своим хозяевам индианки продаются по двести двадцать динаров…
Покупатели, толпясь у ворот, досаждали неграм-стражникам. Стражники, выпучив свои красные телячьи глаза, клацали большими белыми зубами и сердито оттискивали их от ворот.
— Эй, скоты, куда лезете?
— Отойдите, не то копьями проткнем!
— Не слышите, что вам говорят? Нельзя устраивать давку! Входите по порядку!
Перед покупателями, входящими на рынок, открывалась удивительно пестрая картина. Одетые в красочную разноцветную одежду рабыни-хуррамитки прогуливались вокруг обложенного красным мрамором бассейна, шутливо перебрасывались цветами, иногда подмигивая купцам, потешались над ними. Некоторые из них украшали волосы цветами. Казалось, девушки собрались пойти на праздник Ста дней. Многие и не знали, что творится на душе у этих с виду беспечных девушек. Умелые наряжальщицы Фенхаса нарумянили их и напудрили. Общее удивление вызывало то, как бодро держатся эти девушки. Повара Фенхаса хорошо покормили их. Девушки казались одна другой краше. Трудно было от них отличить молодых женщин.
Мирза Горбатый был встревожен. Он стоял рядом с казначеем, вычеркивал из списка имена проданных рабынь. Но имени Баруменд пока среди них не встретил. Мирза Горбатый нетерпеливо ждал и досадовал на покупательницу Баруменд, старую иудейку, за то, что она опаздывает и ее могут опередить… Неподалеку от Мирзы Горбатого иудейский купец был занят прекрасной хуррамиткой. Он принюхивался к дыханию девушки, заглядывал ей в рот, заставил говорить, вслушиваясь в ее голос, наблюдал за плавностью ее походки, всматривался в черты ее лица. Европейские покупатели были придирчивы. Приобретая рабынь, они на все обращали внимание.
Торг был в самом разгаре. Покупатели отбирали рабынь, отводя в сторону тех, приобрести которых намеревались. Толстая, кувшиноногая, старая иудейка с мясистым лицом, поросшим уродливыми волосами, разыскала Баруменд у бассейна. Она должна была так подстрелить свою добычу, чтоб никто другой не смог бы потребовать доли.
Старая иудейка, позванивая мешочком с деньгами, отошла от Баруменд и приблизилась к Фенхасу, который о чем-то толковал с Горбатым Мирзой. Казначей, подавшись вперед, прислушивался к их разговору. Горбатый Мирза, завидев старуху, весь подобрался. Но напрасно — старуха знала свое дело. Подойдя к Фенхасу, она робко поклонилась и жалобно спросила:
— Купецкий голова, сколько заплатить вон за ту? Фенхас, обернувшись, краем глаза глянул на высокую, светловолосую женщину: "Это же ангел!" Тыльной стороной ладони потерев глаза, Фенхас еще раз внимательно с ног до головы оглядел Баруменд и подумал о старой иудейке: "Ну, у тебя, образина, губа не дура. Кто ж отдаст тебе такую красавицу? Такую цену заломлю, что с базара уберешься".
Баруменд и без украшений была привлекательна. Возможно, среди хуррамитских пленниц второй такой женщины и не было. Только лицо ее белое было омрачено. Казалось, пятнышко в правом глазу попало в бурю. Краски, мастерски наложенные наряжальщицей, не могли скрыть ее скорби и гнева. Будь ее воля, она обрушила бы высокие своды этого базара на голову Фенхаса. Будь ее воля, она подожгла бы Золотой дворец Гаруна аль-Рашида, виновника всех бед, который принуждает людей пресмыкаться подобно ужам. Баруменд, поняв намерение похотливо оглядывающего ее купца Фенхаса, возмутилась и сразу двинулась на него:
— Червяк могильный, раздавлю тебя! — и обеими руками вцепилась в блестевшее от пота толстое горло Фенхаса: — Задушу тебя! Имущество хуррамитов может поднять даже один петух, а честь не потянет весь караван халифа Гаруна! Мы покоряться не приучены. Это злодейство неотмщенным не останется! Придет время и мои сыновья сорвут золотую корону с халифа и превратят ее в воронье гнездо.
У Фенхаса глаза на лоб полезли. Он еле вырвался из рук Баруменд. Он и в мыслях не допускал, что его могут так оскорбить, да еще прилюдно. "Она ославит меня на весь базар. И без того купцы-завистники выискивают, что бы такое передать обо мне пересмешнику аль-Джахизу. Чем быстрей избавлюсь от этой ведьмы, тем лучше". Фенхас, желая обернуть неприятность в шутку, придал своему отвратительно-злобному лицу невозмутимость и ласковость, обернулся к дрожащему Мирзе Горбатому:
— Сто раз говорил вам, чтобы рабыням не давали альгурбанийского вина. Выпив, они не могут вести себя на базаре. Не видишь, как они горланят у бассейна?
Мирза Горбатый посерел. Будто побывал на том свете. Но, боясь, что Фенхас может догадаться, слова не проронил.
Мутные глаза старой иудейки выпучились. "Если узнают, петли не миновать". Ишь, какая гордая! Даже любимице халифа, Зубейде хатун, далеко до нее!
