— И я начал пытаться… принять свой гомосексуализм. Я по-прежнему и не собирался признаваться, но, в то же время, я обнаружил романы о геях и работал над попытками примирить свою ориентацию с верой.
— И тебе не хотелось… поэкспериментировать? — спросил Эдриан.
— У меня были приступы паники из-за спокойных научных приёмов. Я ни за что не собирался идти в переполненный гей-бар. А обычный секс меня не привлекает.
— Но секс в отношениях привлекает? Или ты вообще не любишь секс? Потому что это тоже нормально. У меня есть два асексуальных друга…
— Не всему нужен ярлык, — сказал Ноа. — Я нахожу идею отношений привлекательной, да. И я не против секса или иммунитета к желанию, но для меня это нечто священное, скрытое для объединения смысла, а не какое-то желание позаниматься гимнастикой в пятницу вечером…
— Приятно знать.
Эдриан ободряюще улыбнулся ему, и желудок мужчины перевернулся. Этот разговор проходил на стольких уровнях, что Ноа просто не поспевал.
— Но я всегда умел структурировать эту часть своей жизни, — он знал, что снова краснеет. — В любом случае, я медленно мирился с тем, кто я есть и кем был, а затем…
Он замолчал, и ему пришлось отвести взгляд от вопросительного взгляда Эдриана.
— А затем?
Рука парня мягко легла на подбородок Ноа, поворачивая его лицо обратно.
— А затем я получил работу в Лэндвью. И мне пришлось подписать пункт в контракте о морали. Они выгнали двух студентов из баскетбольной команды за год до этого из-за секса до брака. Признание больше совершенно и абсолютно не обсуждалось, и я…
— С облегчением выдохнул?
— Да.
Ноа почувствовал, как эти слова прошли через всё его тело к ногам, каждый мускул расслабился от понимания, что Эдриан разговорил Ноа на ту тему, о которой он никогда ни с кем не говорил.
— Да. Я вздохнул с облегчением. Мне бы не пришлось справляться с… беспорядком реальности того, как признание разрушит мою семью. Мне бы не пришлось выяснять, как именно управляться с гей-культурой, когда я против обычного секса. Я подумал, что это божий знак, что так я должен прожить свою жизнь. Осознавая и принимая себя таким, какой я есть, но не… просить о большем.
— Это, вполне вероятно, самое грустное, что я когда-либо слышал. — В голосе Эдриана слышалась дрожь, что пробрало Ноа до самых скрытых частей души. — Значит, ты просто смирился, что будешь жить один? Ты не думал поискать работу где-нибудь ещё?
— Ты знаешь, как мало должностей археолога появляется каждый год? Нет. Сейчас это просто моя жизнь. И я в порядке.
Может быть, если он произнесёт это достаточно много раз, то сам в это поверит.
— Нет, не в порядке, — покачал головой Эдриан. — Люди не должны быть одни, Ноа. У меня сердце болит от мысли, что ты выбираешь холостую жизнь только для того, чтобы сохранить работу. И потому что боишься. Я знаю, признаваться в таком страшно, но поверь мне…
— Для меня это не вариант, — Ноа быстро перебил ободряющую речь Эдриана. — Не важно, если, в конце концов, я найду мужество сделать это. В прошлом году открылись две должности преподавателя. Во всей стране. Я здесь работаю над своей книгой, потому что в этом семестре у меня академический отпуск. Если предположить, что я закончу книгу в срок, весной у меня будет последний смотр, а затем со мной заключат бессрочный контракт. Для меня это достаточно. Возможность работать над моими исследованиями огромная.
— Но исследования не согреют тебя ночью. И я знаю это, потому что работаю по восемьдесят часов в неделю над этой игрой. Я беру Пикселя с собой в офис, потому что иначе никогда не буду его видеть. Но я достаточно честен, чтобы признать, что чертовски одинок.
— И посмотри, куда тебя это привело, — сказал Ноа, и лицо Эдриана исказилось, весь этот искренний свет исчез из его глаз. Молодой человек отвёл взгляд, изучая рисунок пустыни Юты на стене. Даже его руки прекратили обычное вечное движение. — Подожди. Я не имел в виду…
— Всё нормально. Я понял. Как насчёт того, чтобы сейчас включить этот фильм?
Голос Эдриана был плоским, никакой нетерпеливой интонации, которой Ноа начинал наслаждаться. Эдриан умел делать даже пустой разговор оживлённым, но сейчас его тон был, безусловно, похоронным.
Ноа кивнул, но его движения казались топорными, стеснёнными этим глубоким чувством потери — больше, чем самим моментом, чем тихой интимностью разговора, даже чем доверием Эдриана. Он потерял что — то за прошедшие несколько секунд, что-то, чему даже не мог придумать название, но что инстинктивно хотел вернуть обратно.
Эдриан попытался передвинуть свои ноги, но не мог сделать этого, не разбудив Ноа.
Мужчина уснул в течение первых тридцати минут фильма. Потому что, конечно, иначе не могло быть. Все эти часы работы, эмоционально обременительный разговор, и он внезапно лишился сил примерно тогда, когда Алекса Рогана увезли инопланетяне, и Эдриан остался бороться со своими мыслями.
