Фелисия считала, что понимает Тура Андерссена. Он относился к тем мужчинам, которые так и не познали женщину, хотя ему было уже под пятьдесят. Если он и рассчитывал когднибудь познакомиться с этой стороной жизни, то во всяком случае не в эту минуту. То, что он видел в теплице, должно было убедить его, что этого никогда не будет. Для него женщина была миражом. Сколько бы таких миражей он ни видел, он ни за что не поверил бы, что это живые женщины. Для таких людей, как он, требовались постоянные подтверждения, что женщина может быть и обнаженной, но всякий раз он все равно не верил, что это правда. Когда он, крадучись, уходил от теплицы, у него появлялось трезвое чувство, какое мы часто испытываем, выходя из кино: то, что нас окружает на улице, неинтересно, а то, что мы видели в кино, — неправдоподобно. И все-таки показанное в кино было более правдоподобно, чем то, что происходило в теплице. В кино красивая обнаженная женщина с птицами на плечах и цветами в волосах не стояла от него в двух метрах. Ему даже в голову не приходило, что кто-то еще может увидеть эту Фелисию. Это была тайна, страшная непонятная и к тому же это была неправда. Каждый раз он поражался, что ему снова открылось это зрелище. Сравнить его Туру Андерссену было не с чем, кроме как с тусклыми картинками истрепанного журнала, на которых были изображены обнаженные или полуобнаженные женщины. Но то была просто бумага.
От увиденного в теплице у садовника кружилась голова. Он мечтал обо всем, о чем может мечтать мужчина, а это не так уж мало даже для такого недалекого и лишенного фантазии человека, но ведь здесь было чудо, а не действительность! Тур Андерссен видел принцессу в стеклянной горе, о которой говорилось в сказке, правда, раньше он не думал, что эта принцесса может быть голой, и он никогда не осмелился бы явиться ей в образе всадника. На это у него не хватило бы храбрости. Его сознание обливалось слезами: неужели все-таки женщина выглядит именно так? (Надо будет посмотреть еще раз.) Конечно, люди рожали детей. Он сам тоже когда-то родился, что явствовало из его документов. Тур Андерссен сидел на табурете и смотрел на фотографии своих родителей, висевшие на стене. Ни один из них не выглядел так, как Фелисия. Он попытался представить свою мать в теплице — если бы она была сейчас жива, — но у него не хватило воображения. Его мать не могла так выглядеть. Это доказывало, что все люди разные. Тур Андерссен беспомощно думал о китайцах и зулусах. Надо обладать особым даром, чтобы иметь дело с непохожими на тебя людьми. С королями, президентами или с такими вот городскими дамами. Может, ударить ее сзади чем-нибудь, думал он, или подмешать что-нибудь в питье и подсунуть ей? Но что? У него была только бутылка с концентрированным удобрением. Подмешать бы чего-нибудь такого, чтобы она ничего не видела и не знала. Он легко смог бы раздеть ее. На листе бумаги он нарисовал фигуру женщины. (Фелисия знала об этом.) Потом он одел эту женщину, начав с белья, стрелками были указаны все части одежды — кнопки, пуговицы, застежки, словно он собирался в Конгсберг к шорнику, чтобы заказать новую сбрую. Он мог бы воспользоваться этим описанием, если б в смятении забыл, как снова надеть на нее все эти странные вещи. Хорошо бы, конечно, купить такую одежду и немного поупражняться. Но тогда надо ехать не в Конгсберг, а куда-нибудь подальше. В Конгсберге его многие знали, а он не хотел, чтобы над ним смеялись. Может, просто украсть? Он крал только во время войны, но тогда это разрешалось. Между прочим, неплохие были времена.
Фелисия ходила в теплицу и, не подвергая себя опасности, наслаждалась страхом нежити, вопреки солнечному свету и звону церковных колоколов покинувшей свое царство, чтобы увидеть женщину, которая заставляла ее совершать то, что считалось великим грехом. Сколько раз Фелисия заставляла Тура Андерссена приходить к форточке вентилятора? Она предпочитала не думать о том, что действовала не совсем по своей воле и что разница между ними заключалась лишь в том, что ей ничто не угрожало.