Веселье продолжалось. От выпитого мёда всё превратилось в кисель, мысли смешались, бушевала кровь, голова сделалась чугунной, неумолимо тянуло в сон. Поблагодарив князя за приём, Пребран поднялся, сжав плечо Вяшеслава, оставив воеводу со Жданом за столом, сам покинул горницу. Слуги проводили гостя через полутёмные переходы до отведённой для них светлицы. Небольшую хоромину озаряли желтоватым светом лучины, в полумраке Пребран приметил на ларе пояса с ножнами, постели были предусмотрительно выстелены, стояла на столе крынка и ковши на случай, если захочется утолить жажду после похмелья, да только на всех верно не хватит. Всё это княжич видел сквозь мутную пелену, пытался ухватиться за проносящиеся бешеным галопом мысли, но они ускользали, и появлялись другие. Слуга что-то буркнул, но он не разобрал, и дверь за ним прикрылась. Пребран остался один. Пройдя вглубь, он тяжело рухнул на лавку, осознавая, насколько крепко пьян. Тяжёлыми горячими волнами накатывало бессилие, тело стало мягким, слабым, что у новорождённого телёнка, и жар сменялся ледяными пластами, вынуждая проваливаться куда-то в пропасть, в чёрную ледяную утробу вод. И виделось ему многое: то родной город с крепкими твердынями, высокими кровлями, над которыми чертили лазоревое, ничем не замутнённое небо ласточки, то вдруг окружала тьма, и много хищных огней мелькало вкруг, тянуло дымом и прелым запахом листвы с сырой землёй. Виделись взгляды степняков, полные дикой ненавистью, на фоне могучего потока огня, что громадными волнами колыхался ввысь, вылизывая алым языком чёрное дно неба. Враги уничтожали, сминали, давили, они били, плевали в его сторону. Хотелось кричать, но сил не хватало, чтобы просто вздохнуть, набрать в грудь больше воздуха, так жарко было. Наступили приступы удушья, вновь продрала насквозь боль. И тогда пылающие губы княжича охладил чей-то поцелуй, и он с усилием разомкнул ресницы. Голубые глаза глядели скорбно, тянули душу наружу. А ведь он только забыл. В груди снова начало свербеть, но внутри не стало ничего, только пустота, и он не понимал, что так выворачивает его наизнанку. Пребрану хотелось разорвать грудь, вырвать то, что так терзает его. Он никому не нужен, он жаждет, но не может вместить то, что ему никогда не принадлежало. Смерть не страшит. Горечь от чувства ненужности, никчёмности — вот что страшно. Проклятие, что сок болиголова, выжигает всё нутро.
[1] Кром — детинец.
Пребран очухался, ощущая, как камнем колотится о рёбра сердце, схватился за грудь и проснулся. Светцы уже не горели, и туманный утренний свет бился в щели запертой на зиму створки.
Он приподнялся и тут же рухнул обратно на постель, зажмуриваясь. Голова затрезвонила, что боем в набат, показалось, расколотится на куски, если попытаться ещё пошевелиться. Пребран сглотнул сухость, от которой даже язык пристал к нёбу, а горло слиплось, и с острой жаждой покосился на крынку, покрывшуюся испариной.
Светёлка за ночь остыла, предрассветная тишина ещё не нарушена была людским пробуждением и утренней суетой, властвовала в тереме, и разбавляло её только мерное дыхание воинов. На соседних постелях спали Вяшеслав и Ждан, вернулись видно поздно, раз ещё не на ногах. Пробуждаясь окончательно, Пребран сел, поправляя скомкавшейся ворот рубахи, взъерошил волосы. Снятый кафтан его лежал на сундуке опрятно свёрнутым. Княжич хмыкнул. Настолько был пьян, что даже не проснулся, когда его снимали, не помнил ничего подобного. Утро — время, в котором набираются бодрости духа и силы тела, а он чувствовал себя совершенно раздробленным. Потерев затёкшую шею, поднялся да тут же пошатнулся — светёлка поплыла, всколыхнулось нутро тошнотой. Ругнувшись, княжич подхватил крынку, испил прямо с горла холодного кваса. Утолив первую жажду, почувствовал, что стало легче, муть и лихая круговерть отступили. Погостили и хватит, сегодня же в обратный путь, нужно вернуться в корчму.
Подвязав рубаху и облачившись в кафтан, Пребран вышел наружу. Поднимать Ярополка в такую рань кощунством было бы с его стороны, да и верно не добудятся его слуги, а потому томиться им тут ещё до самого обеда. Впрочем, ему тоже нужно время, чтобы прийти в себя, но сидеть в светёлке не хотелось, как и мотаться по терему. Пребран отправился в горницу в надежде встреть кого-нибудь из побратимов князя.
По пути память всё больше возвращала вчерашнее гульбище. Именно гульбище, по-другому Пребран не мог подумать. Впечаталось клеймом воспоминание о том, как Ярополк пригвоздил княгиню к столу, вынуждая терпеть эту мужскую скверную потеху, не предназначенную для женского нежного слуха и глаз. Чем там всё это кончилось, он не знал, а потому даже раздосадовался, что Вяшеслав ещё не пробудился, хотелось услышать всё в подробностях.
