Вскоре усталость начала одолевать, отнимая последние силы, Даромила уже не следила ни за тем, куда они идут, ни за тем, что их окружало. Стало совсем душно, проступающий на висках пот смерзался на морозе, начало знобить, а дорога все виляла меж изб и пристроек. Божана не разговаривала с ней, берегла её силы. А они нещадно покидали княгиню, и уже ни о чём она не могла думать, кроме как поскорее оказаться в безопасности да прилечь.
Наконец, беглецы оказались перед низкими воротами, рядом с которой росла ветвистая липа. Божана щелкнула затворкой, приоткрыла дверь, пропуская девушку. Они шагнули на маленький двор, огороженный высоким в два человеческих роста частоколом.
Залаял за ним злой цепной пёс, разрывая скованный морозом воздух. Зазвенела цепь. На шум тут же выскочила на крыльцо женщина, кутаясь в платок — хозяйка дома. Изба была пристроена к основному терему и двору, где и останавливались постояльцы. Наверное, тяжело так, на два дома.
Божана, отпустив Даромилу у забора, прошла к хозяйке и о чем-то тихо заговорила, не разобрать. Княгиня содрогалась от захлёбывающегося лая и рычания, что ножами врезалось в голову. Всё же облокотившись об осиновые брусья частокола, она отвернулась, смотря в глубокое полотно ночного неба. Захрустел рядом снег, Даромиле даже показалась, что она задремала стоя. Вернулась повитуха.
— Пошли, — шепнула.
Проследовав за женщиной, они поднялись в просторные натопленные сени, где пахло хлебом и сеном. Там их встретил мужчина, одетый в тулуп и шапку. Чёрная борода скрывала его лицо, и только живые голубые глаза скользнули по княгине изучающе и строго — наверняка Божана рассказала, кто её спутница. Он ни слова ей не сказал, обратился к повитухе:
— Отведу на задворок. В корчме народа нынче много. Туда лучше не выходить.
Вирей провёл их через потайной ход, откуда они вышли на другой двор, более широкий, застроенный погребами да амбарами.
Пребран, сжав кулак, поднёс его к губам, сосредоточил взгляд на язычках пламени, чей тусклый свет мягко озарял хоромину. Княжич смотрел будто сквозь стол, не замечая наполненных деревянных лотков с ломтями лосятины в ладонь, замоченных в смородиновом листе, присыпанных чёрным перцем и нашинкованными кольцами лука. Хоть угощение источало сладко-горький запах, мякоть, вымоченная в рассоле, не такая и жёсткая на зуб, имела вкус острый. Вирей и на этот раз не поскупился, кормит как на убой, да и ясное дело, таких редких постояльцев повкуснее прикормить нужно, лишь бы подольше остались, да платили за ночлег и кров. Да и чем не ценные гости — не видно, не слышно. А на харчи можно не скупиться, прокормить шестерых мужчин в нынешний год не хлопотно.
Пребран выдохнул, скосив взгляд в сторону конца стола.
«Теперь уже семерых...»
Угощение он так и не доел, взяв один ломоть, и тот едва прожевал, погрузившись в неутешные мысли. А терзаться было много поводов ныне: и увиденное-услышанное в тереме Ярополка, и обнаруженный в избе по приезду рыжекудрый детина в две сажени ростом, который примчался за сбежавшей невестой. Ко всем невзгодам прибавилась ещё и непогода, снег ныне сыпал беспрестанно, а к вечеру так и за версту ничего не видать стало. Снег налеплялся на оконные ставни, двери, засыпая порог, сулил поутру застрять в избе.
В сгустившейся темноте перед внутренним взором появлялся образ Даромилы. Среди этих мрачных стен, удушливой вони браги, шума гулящей и раззадоренной братии князя она выглядела будто жертвенным подношением, отданная на растерзание празднующих, сидела на своём месте, не двигаясь, только немного хмурясь, бросала выцветший взгляд на гостей, но зелень в её глазах сгущалась, когда он ловил её взгляд. Трудно было не заметить, что учинённый Ярополком пир был в тягость ей, как безразлично она восприняла страстный поцелуй князя и чернавки, как пыталась уйти, а князь пригвоздил её к месту, принуждая остаться.
И эта нелепая утренняя встреча… Боги знают, кто подтолкнул его забрести именно к княжеским покоям.
Как он ни пытался гнать от себя мысли об этом, ничего у него не выходило, снова и снова они возвращались, захватывали целиком. За раздумьями окружение исчезло, и сам он пребывал в той комнате, видел Даромилу, от вида которой душа скрипела, что ржавые колёса.
Вяшеслав, сидевший всё это время рядом, вдруг заговорил, прерывая давящие неподвижностью думы, обращаясь к Даяну:
— Стало быть, — потянулся он за крынкой, — ты тоже молча ушёл от Радима, не упредив никого?
Пребран, что до этого сидел мрачнее тучи, пошевелился, отняв руку от лица, глянул в ту сторону стола, где сидел истуканом плечистый юноша.
Ждан и Саргим отвалили набитые животы от стола, полулежали, полусидели на шкурах, постеленных на дубовые доски. Никрас и Гроздан вышли из-за стола, накинув на плечи тулупы, покинули хоромину, отправились на двор по нуждам.
