Пребран пронизывал нападающих взглядом, словно жалом. Они, не давая долго передохнуть, наступали, давили, решаясь поскорее прикончить если не замученных, то достаточно вымотанных воинов. И всё же тело безысходно предавало, как бы отчаянно ни бился дух внутри, силы утекали, удары уже получались не такими тяжёлыми и быстрыми. Все смешалось: и небо, и земля, и кровь его и чужая на руках и одеждах. Кажется, его всё же зацепили — резало острой болью бедро до самого колена, на лоб стекала кровь. Он даже не заметил, как получил раны, ярость продолжала ослеплять, не отпускала, брало и отчаяние за то, что сейчас где-то остались Гроздан и Никрас. Душа рвалась в пропасть от мысли, что их больше нет в живых, и вновь появлялись откуда-то силы. До сознания не сразу долетел чей-то клич, грозный, как гром. И только потом помутневшим от пульсирующей ярости и дрожи взором Пребран различил всадника, а потом и ещё двоих.
— Назад! — рявкнул один из них.
Только потом княжич понял, кому была дана команда, когда разбойники отступили. Замелькало режущее глаза пламя факелов, что поплыли по лесу вереницей, приближаясь к ним. Пребран сжал рукоять задеревеневшими от натуги пальцами, рванулся было вперёд, но твёрдая рука воеводы сковало плечо железной хваткой, обрывая последние силы в нём.
— Нам не одолеть их, княжич.
Некоторое время мужчины смотрели друг на друга, изучая, и верно много потребовалось душевных сил, чтобы остаться в покое и признать поражение, хоть внутри всё ходуном ходило от гнева.
Главарь глядел с высоты коня. Пребран сжал челюсти, всё ещё ярясь уничтожить вожака, вспомнив раненого Саргима, который остался в лесу, истекая кровью.
— Как твоё имя, назовись, — потребовал княжич, бросая острые, как ножи, взгляды на обступивших разбойников, число которых превышало три десятка.
— Это я у тебя хотел выведать, кто ты такой, что положил половину моего войска?
Ярополк пробудился не в духе. Голова раскалывалась, да и как не будет лопаться от боли после-то трёх дней гульбы? Сел в постели, свесив голову к груди, тёмные кудри упали на лоб, опутали. Князь закрыл глаза, слушая, как в виски бухает кровь, горько усмехнулся, сглатывая кислый вкус браги, выжидая, когда дребезжание в голове прекратится. Он не помнил, как вчера завалился на постель, как вообще дошёл сюда. Эти три дня мутью плескались в памяти, никак не укладываясь в последовательность. Чёрная пропасть разверзалась внутри, когда в мозгу всё же вспыхнули обрывки воспоминаний о том, как бил он Даромилу. Ножом будто полоснуло, что он невольно положил ладонь на грудь. То и была причина его загула, всё пытался заглушить распирающее чувство гнева, граничащее с бессилием. Она же с тех пор не показывалась совсем, и он не беспокоился о ней, не справился даже о здоровье супружницы. Если что случится с княгиней, перед князем Святозаром не хватало держать ещё ответ. Тишина с женского стана вынудила заволноваться. Видно заперлась у себя. Но как бы себя ни успокаивал, а стоило бы проведать. Ярополк, кривя душой, всё же понял, что перегнул палку. Ладно, прошёлся ремнём — заслужила, блудливая сука, а вот косы не стоило бы трогать. Всё проклятая ревность.
— Проклятье, — полушёпотом выругался он, просыпаясь окончательно.
Но вздрогнул, когда ощутил на спине жаркие девичьи ладони. Открыл глаза, покосившись в сторону, вспоминая, что не один. Девка, что лежала рядом, пошевелилась, скользнуло со стана покрывало, оголяя стройные ноги и молочные бёдра. Спину обожгли влажные нежные губы, ладони огладили плечи, грудь, скользнули на живот и ниже, проникая под прикрывавшее бёдра покрывало. Ярополк закрыл глаза, отдаваясь наслаждению. Горячая волна желания прошла по телу мощным толчком, вышибая всякие муторные мысли. Хорошо. Слишком хорошо, чтобы устоять.
— Ни свет не заря, князь, рано, — пролепетала она успокаивающим лилейным голоском, размеренно поглаживая.
Он, не выдержав такой муки, развернулся, сгрёб в охапку девку, впиваясь в её сочные мягкие от сна губы, целуя сладко, жарко, словно мёда хлебнул после сна, стиснул её в объятиях. Девка, окинув голову назад, разметав по постели длинные и блестящие русые волосы с золотистым отливом, открыла шею и грудь для поцелуев. Ярополк втянул в себя сосок, поиграв языком, обхватил лицо девки, заглядывая в серо-синие глаза, а в них туман и какая-то пустота, словно выпила она много мёда. Готова она отдаться беспрекословно, вот и бёдрами сжала его, ногами обхватив пояс, призывая взять её. Но внутри через острое желание точила злость. Не ту он вовсе хочет. Нет в глазах её ни борьбы, ни ярости, ни непреклонности, чем полнились глаза Даромилы, вызывая в нём самые разные чувства от зверской похоти до ненависти, показывая, что она хоть и принадлежит телом, но душой — нет. А это приторное, как мёд, подчинение только раздражало.
