Уже достаточно рассвело, и чистое морозное небо невыносимой голубизной распростерлось над землёй, будто опрокинутая река. Только печные дымоходы выпускали белые клочья, рисуя над городищем узоры. Как он и думал, снега выпало много, запорошив кровли толстыми белыми пластами. До зимнего равноденствия оставалось ещё две седмицы, но к этому времени они, конечно, не успеют добраться до дома, вернутся, когда уже год повернет на весну. Тогда и легче станет, и дни почнутся к теплу.
На крыльцо вышел Вяшеслав, поправив пояс, задумчиво щурясь от окутывающей, очищающей душу белизны, произнёс:
— Ну что, выходим, и пусть нас обережёт длань богов.
Даромила сидела на лежанке уж долгое время, с того мига, как пришла с горницы.
Сидела неподвижно, сложа руки на коленях, и себя винила за то, что пошла за княжичем, за то, что при мысли о нём гулко бьётся сердце, и сама не верила тому, не верила своим чувствам. А когда увидела княжича в горнице, будто под ногами чёрная пропасть разверзлась, и провалилась она сквозь землю от стыда за себя, за то, что случилось с ней, за то, что была унижена, а в глаза смотреть ему не было никаких сил. И почувствовала это остро, больно. Вчера все чувства оставались притуплены от потрясения, а сегодня при одном воспоминании о побоях Ярополка на сердце ложились глубокие борозды ран. Позор. Просто позор.
Несмотря на то, что весь её вид выказывал покой и смирение, внутри казалось, будто в шторм за борт вытолкнули: волны накатывающих переживаний жутко бросали из стороны в сторону, топили и вновь выталкивали на поверхность, чтобы снова утопить. Воспоминания о вчерашнем метались к пережитому сегодняшнему. Ускользали от ударов Ярополка, подныривая под обжигающий взгляд княжича и обратно. И ото всего этого страшного беспорядка её бросало в дрожь.
Даромила густо покраснела, как девочка, всё ещё ощущая на себе взгляд княжича. Он скользил по лицу к губам и возвращался обратно, безмолвно совершая что-то такое с ней, от чего притихла боль внутри. Ярополк никогда так не смотрел на неё. Чаще от его взгляда ей хотелось исчезнуть, и когда княжич к ней прикоснулся невольно, она едва не отшатнулась, но руки его были не жёсткие, как у Ярополка, а зовущие и мягкие, заставляли стоять на месте и ждать, и принимать ласки. Вспомнила Ярополка, и тело вмиг заныло в том месте, где остались ссадины. Руки князя никогда не дарили ей такой всепоглощающей заботы, а она так истосковалась… До слёз. Даже не думала, что так сильно, до щемящей боли. И с ним хотелось закрыть глаза и позволить трогать себя, ощущать, как горячее его дыхание гладит кожу, как ласкает его взгляд красноречивей, чем слова, чем касания… да она просто растаяла бы, как льдинка на солнце, рядом с ним. Завороженная огненным вихрем, закручивающимся воронкой в его серых глазах, безнадёжно утягивающим вглубь, не могла бороться, и сопротивляться не было сил, а хотелось подчиниться. А там, на дне, голод, отчаяние, обещание. Стало жарко, вспотела спина между лопатками.
С Ярополком она знала только страх и жестокость. И теперь, при взгляде со стороны, жизнь с ним казалась жутким пеклом, из которого ей через жертву удалось вырваться, опалив крылья, едва не погибнув. С Ярополком с самого начала их близости она знала только муку, и вот такого трепета до дрожи, когда колени сами собой подкашиваются, и стоять невозможно, такого — никогда. Да и не ведала, что так может быть. Сама она и в самом деле была холодной, не мягкой, даже матушка о том говорила. С Ярополком ждала чего-то особого, что заставит сердце пылать, но месяцы проходили, всё только становилось хуже — вместо небывалой любви пришли ненависть и омерзение. Прикосновения только мучили, поцелуи противно липли к коже, от них она чувствовал только отвращение. В какой-то миг и перестала ждать совсем, когда разгорится пламя, оказывалось, всё это время неотвратимо стягивались над головой тучи, пока не пролил ливень, погасив последнюю искру.
Но то, что испытала утром, перевернуло всё с ног на голову. С самой первой их встречи княжич её не пугал, напротив, его присутствие убаюкивало, укачивало, очищало. Кажется, утром он что-то говорил, она не вспомнила, оглушённая собственным внутренним пожаром. Пусть даже никогда не испытывала такого чувства полёта, и пусть только вчера пережила самое ужасное в своей жизни, но рядом с ним забыла и об этом. Разве такое может быть?! Что же она делает? Нет, нет и нет! Всё это нужно выкинуть из головы. С глухим остервенением она погнала от себя волнующие мысли. Не нужно ей ничего! Не станет больше ни чей игрушкой, не позволит больше вытирать об себя ноги.
Закусила крепко губу, сжимая на коленях кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Никому не позволит больше добраться до сердца.
