Он обрадовал меня. Он сказал, что моя библиотека и моя картотека живы. Они никуда не уезжали из Германии. Маргарита Вольтнер, сказал он, много лет сотрудничала с американской и английской разведками. Нет, она не шпионка, просто ради меня и ради сохранения моих трудов она сообщила об отправке груза. А направить его в надёжное место – было делом техники. Главное – всё находится в отличном состоянии и ждёт меня. Более того, Маргарита доложила своему куратору в Берлине, что завершила порученное ей мною, внеся абсолютно все данные карточек в рукопись. Таким образом, словарь готов к окончательной редактуре и публикации. Публикация же будет произведена за счёт частного лица. Кроме того, мне было предложено 10 тысяч американских долларов в качестве гонорара.
«В противном случае, – добавил он, – мы сами издадим этот словарь, но ни своей библиотеки, ни денег вы, конечно, не увидите».
Пришлось вернуться в Берлин. В разгромленный Берлин, разделённый между русскими и их союзниками.
Прямо с поезда из Стокгольма я пришёл в советскую комендатуру, надеясь найти понимание. Всё-таки в 1928 году мне был присвоен статус члена-корреспондента Академии Наук СССР. Но это ни на кого не произвело впечатления. На смену гитлеровским фашистам, которые не принимали никакого иного знания, кроме знания собственного величия на основе извращённой арийской концепции, пришли большевики, которым вообще ничего не надо было. Их пьянила Победа. Они не смотрели назад, их манило зарево мировой революции. И всякий, на их пути становился досадной помехой. А помехи, я знаю, они устраняли, не задумываясь. Мне было предложено пройти дать показания представителю СМЕРШ. И я понял, что дальнейшее общение не только бессмысленно, но и опасно.
Иного выхода, как согласиться с американцами, не было.
Они, разделяя с русскими ликование Победы, сразу начали превентивную деятельность против «красной заразы». Потому им остро понадобился мой словарь геббельсовского толка. Иного Словаря они видеть не хотели.
Я устал. Я был болен, раздавлен, смят. Маргарита успокаивала меня, взяла на себя все хлопоты по возрождению моего журнала. Сердиться на неё не было ни сил, ни желания. Да и близких людей, кроме неё и Генриха Брайера у меня не осталось. Они снова ассистировали мне, и взяли на себя бытовые и научные хлопоты. Американские деньги работали, как паровой молот.
Так в 1950-м году вышел 1-й том «Словаря русского языка» под редакцией Фасмера и потом, до 58-го года вышли следующие два тома. Удивительно, но на мою вводную ремарку о том, что словарь предназначен исключительно для немецкого читателя, американцы даже не обратили внимания. Они выполнили свою часть договорённостей, я – свою. Остальное их не интересовало. Впрочем, выход словаря, тиражом 10 000 экземпляров, сенсацией не стал. Правда, свою долю критики от русских коллег я всё-таки получил и не возражал, когда советские слависты вынесли решение не рекомендовать издание к распространению в СССР.
Но в Германию, на съезд антифашистской молодёжи приехал корреспондент газеты «Комсомольская правда» Олег Трубачёв. В одном из магазинов он увидел мой словарь и купил его. Молодой человек мечтал о научной карьере, и мой словарь увлёк его.
Трубачёв стал переводить тексты, дополняя их и сокращая, выбрасывая ненужное по своему усмотрению. Словарь, подготовленный к печати на русском языке, несмотря на купюры, разросся до четырёх томов. Это был уже и не мой словарь.
Ясно, что было снято посвящение Словаря памяти отца и репрессированного брата, убрана отсылка к исключительно немецкой аудитории.
Самым оскорбительным было то, что я и сам мог бы перевести свой собственный словарь на русский язык, да, я – немец, но я – русский немец и, уверяю вас, имел квалификацию как учёный-филолог большую, чем кандидат наук Трубачёв. Но никто с таким предложением ко мне не обратился. В то время крупных научных имён в России уже почти не осталось, вся русская лингвистическая наука была на уровне «трамвайного языка».
Естественно, я протестовал, написал встревоженное письмо академику Виноградову, казалось, работа была остановлена. Но в 1964 году вышел всё-таки первый том «русского Фасмера». Говорят, университетские преподаватели рекомендовали студентам филфаков даже и не заглядывать в «эту сомнительную книгу». Хорошо, что меня к тому времени уже два года не было в живых.
Трубачёв дождался своего часа. Это был хитрый ход. Всю критику он относил на счёт Фасмера, а лавры пожинал сам. И это дало ему звание академика. А истинную русскую этимологическую науку просто уничтожило.
Что такое «наука»? Каково происхождение этого слова? Всё очень просто, всё очень по-русски: наука – это то знание, которое человек получил «на ухо», то есть – не сам постиг, а узнал от другого. Древние создали это слово, не подозревая, что кто-то свой, имеющий тот же язык, может сказать ложь. А последствия лжи могут быть чудовищными.
