Фасмер стоит один. Большие круглые очки с толстыми стёклами делают его глаза огромными и… почему-то безжизненными.
Сзади Фасмера, начинаясь по разным сторонам сцены, – уходящие вглубь, словно две дороги, два огромных экрана. На них – калейдоскоп событий: революционных, военных, имперских, советских и т.д. Документальные кадры сменяют друг друга хаотично, идёт мелькание истории, винегрет узнаваемых лиц и действий. Хаотично звучат топот коней и рычание танков, звон сабель и артиллерийская канонада.
Фасмер: – Итак, мы взорвали Словарь. Вернее, взорвали окно кабинета, опалив часть книг…, были и разрушения. Генрих Брайер написал докладную, я – объяснительную. Всё получилось отлично: никто не усомнился, что в окно кабинета попала американская авиабомба. И мы, и Маргарита Вольтнер на каждом шагу говорили: библиотека и словарная картотека погибли. Меня вызвал к себе доктор Геббельс. Но разговора не получилось, он был занят: русские наступали по всем фронтам. Потому аудиенция прошла не более трёх минут. Я лишь сказал, что работа над словарём прервана бомбардировкой и для продолжения, для восстановления словаря необходимо выехать в Швецию. Геббельс отказался подписать необходимые бумаги на выезд, спросил: не сомневаюсь ли я в победе Великого Рейха….
Ещё целый год я вынужден был находиться вдали от своей библиотеки, от картотеки, делая вид, что напряжённо работаю. Ведь было понятно: гитлеровской Германии приходит конец. Русские полны решимости взять Берлин. Потом, когда так и случилось, когда утряслась военная канонада, я сумел оформить выездные документы и, как частное лицо выбрался из страны.
Выбрался на свободу, на воздух!
…Прибыл в Швецию, предвкушая новую встречу со своей спасённой библиотекой, желая продолжить работу над истинным этимологическим словарём, а не над геббельсовской подделкой.
Кроме того, я ведь был очень болен, истощён. Глаза почти ничего не видели. Я надеялся на поправку. Надеялся, что моя неласковая судьба уже отпустила меня, что всё невзгодное остаётся позади.
Стокгольм встретил меня ленивым утренним солнцем. Директор Русского института Нильссон благодушно распростёр объятия. «Приветствую, дорогой Макс, – пропел он приятным тенорком, – как я рад Вас видеть! Вы, видимо, решили лично привести свою библиотеку…?». Вот тут сердце у меня упало. Выяснилось, что груз не доставлен. Мы ещё надеялись, что эта потеря связана с войной, с бомбёжками железной дороги, с обычной чиновничьей путаницей, но… . Поиски и запросы ни к чему не привели. Библиотека и картотека исчезли.
Я впал в отчаянье.
Потом отчаянье сменилось какой-то отуплённой работоспособностью. А пытался по памяти и по книгам Русского института Швеции восстановить утраченное, чтобы, дать ему новый смысл и… всё-таки закончить основной труд моей жизни. Это было наваждение, мания. Я забывал еду и сон, спал прямо в аудиториях. Нильссон пытался меня отвлечь, но потом понял тщетность своих усилий и стал просто кормить. Деньги у меня к тому времени кончились. Вернее, рейхсмарки превратились в пустые, никому не нужные бумажки.
Да, я пытался читать лекции и даже принимал экзамены, но это делалось помимо меня, словно параллельным человеком. Перед моими глазами постоянно были карточки. За полтора года я наполнил карточками восемнадцать новых коробок. Очень болели глаза, так что часто вынужден был приветствовать людей, не снимая темных очков. Но, чем глубже я погружался в работу, тем больше понимал: Словарь от меня ускользает. Без помощников и ассистентов, к которым я привык в Германии, мне не хватит остатка здоровья и жизни, чтобы придать своей работе хоть сколько-нибудь объёмные очертания. Даже книжечка с днями рождения в этом запустении куда-то пропала. И я как бы потерял связь со своим прошлым, с внешним миром.
И тут появился американец.
Молодой, улыбающийся, широкоплечий американец. Он сказал, что родом из «американской России», из Форта Росс, штат Калифорния, что слушал мои лекции, когда я проводил годичный курс в качестве приглашённого профессора в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Кстати, именно там, пользуясь уникальной тамошней библиотекой по славянской филологии, я начал систематически работать над составлением словарных статей для этимологического словаря русского языка.
Он назвался – Джон Маслоу, Иван Маслов.
