И что теперь получается? Я становлюсь объектом утечки информации для аналитиков Панаетова. Наш генерал, Дед – кадровый офицер ГРУ; командующий группировкой – генерал внутренних войск; силы спецопераций подчиняются министерству обороны; группы спецназа – МВД; бандглаварей разрабатывает ФСБ. И все эти люди конфликтуют между собой. Я, получается, не между двух огней, а просто под перекрестным огнем со всех направлений. Борьбу с боевиками, которую ведет группировка, можно сравнить с телегой, которую в разные стороны тянут лебедь, рак и щука. А посреди всего этого – я и не дай Бог, кто-нибудь прознает о моих связях с «тяжелыми». Черт! Я просто влип в историю и теперь не знал, как из всего этого выпутаться. Единственный человек, который прекрасно знает о моих связях с Панаетовым – это Мирослав. Я ему даже завидовал. Человек с железными нервами. Передавая ему материалы для Панаетова, я внимательно за ним наблюдал – ни один мускул не дрогнул на его лице. Интересно, как он спит? Его не мучают кошмары? Как минимум, он рискует своей карьерой. Дед его просто порвет на британский флаг. А полковник Саватеев, если и догадывался, то превосходно делал вид, что ничего не знает. По крайней мере, он вполне оправдывал свое прозвище ГБИ* и был захвачен своей очередной идеей кабинетного реформирования: устраивал нам очередные разносы и выволочки по поводу неточностей в донесениях, сводках и справках, заставлял переделывать все материалы, без конца назначал время очередных неожиданных совещаний, летучек, «пятиминуток» и прочих управленческих штучек для мелких текущих разборок. Это отнимало у нас уйму времени.
Но вскоре произошло событие, которое само по себе изменило всю мою работу в разведывательной службе. Данное обстоятельство послужило тем толчком, тем импульсом, что заставило меня по-новому взглянуть на эту войну, на то, чем мы занимались много лет и что заставило меня задуматься над такими вещами, о которых мы раньше просто не подозревали.
В то утро я, как обычно, пришел в разведслужбу очень рано. В это время как раз заканчивалось совещание у командующего группировкой и вскоре в коридоре нашего модуля раздавался истошный вопль дневального: «Внимание на командном пункте!» – это означало прибытие с ЦБУ* злющего-презлющего Деда, который в очередной раз в пух и прах с кем-то разругался. Затем в коридоре начинали ухать тяжелые и торопливые шаги офицеров, окрики, шум, одни словом – начинался очередной «день хомячка», ничем не отличающийся от предыдущего. Казалось, время у нас здесь в кабинетах совсем остановилось и, чтобы убедиться в противном и совсем не сойти с ума, нужно было просто выйти на воздух, к солнцу, к людям, обсуждавшим в курилке какие-то совсем обыденные вещи: кто приехал-уехал, где кто и с кем подрался или на какое число назначен командующим очередной строевой смотр. Однако в этот раз все было тихо. Я даже часы сверил – не ошибся ли я во времени, прибыв на работу? Но нет, все шло, как надо, за исключением странной тишины в коридоре – совещание у командующего по непонятным причинам затягивалось.
Я пил кофе и размышлял. Почему именно мне лезли в голову эти тревожные мысли – можно было легко понять. Причин задержки совещания было немного. Это, как правило, дерзкий вооруженный налет боевиков, провал разведчиков в горах или нечто подобное, из ряда вон выходящее, случившееся за истекшую ночь. Бывали случаи, когда полностью гибла вся разведгруппа в поиске по банальной причине сна наблюдателя на посту. По этому поводу наш начальник отдела, танкист Андрей говорил: «Танки встали – расстрелять зампотеха! Противник разбит – молодец замполит!». А в нашем случае – всегда виноваты разведчики: проспали, проморгали. Наш Дед говорил про нас: «дикие люди». Командующий группировкой вообще был краток и категоричен характеризуя нас, как: «стоя рожденные». Однако при любом чрезвычайном происшествии мы первыми узнавали о факте свершившегося и потому работы у нас прибавлялось вдесятеро. К тому же нам давно бы уже мылили шеи, пинали, орали, придавая ускорение и мы бы узнали о себе очень много нового и увлекательного, а выражение типа: «стоя рожденные», было бы самым милым и замечательным наравне с прочими всевозможными эпитетами, которыми так богат армейский жаргон нашего высокого начальства. Одним словом – здесь бы был самый, что ни на есть эпицентр исконно славянского диалекта, на котором разговаривают взрослые военные дядьки при осуществлении разносов подчиненным, причем у русских исконно принято при сходных обстоятельствах прежде выносить все образа святых великомучеников. Чего-чего, а кричать в армии умеют. Но на мое удивление ничего этого не было.
Я, скучая, зашел к нашему дежурному по отделу.
– Флешка у Мирослава, я тут ни при чем! – предупредительно выпалил он, завидев меня в дверях.
– Да хрен на неё. Не знаешь, чего они там застряли? – хмуро поинтересовался я, кивая в сторону ЦБУ.
– Фиг знает.
– Ночью ничего такого не было?
– Нет. А ты чего испереживался?
– А, – махнул я рукой – Работать надо, а никого нет…
