Любопытный и страстный ум поэта не удовлетворяется этим ответом и тут же задает новый вопрос, связанный с его ранним опытом во Флоренции. В конце двадцатой песни речь шла о предопределении. Тогда орел шестого неба сказал:
С Данте говорит дух монаха-отшельника XI века Петра Дамиано[180]. Теперь на седьмом небе Данте опять возвращается к предопределению и спрашивает:
и снова ему не отвечают прямо. Но, может быть, дело не в том, что поэзия не способна дать прямой ответ? Может быть, именно туманность ответа открывает нам его глубину? Следующие строки глубже любых богословских трудов помогают нам почувствовать, ощутить Причину, которой знать нам не дано. Почему Петр? почему Беатриче? почему так, а не как-нибудь иначе? Дамиано, облеченный светом благодати, наделенный «чудесной зоркостью», тем не менее говорит:
Единственный ответ уже был провозглашен Вергилием в третьей песне Ада:
Мораль здесь проста: важна не только апологетика сама по себе, но и стиль апологетики. Тысячи проповедников говорили то же, что и Данте, но так и не убедили своих слушателей. Так в чем же убедительность Данте? В том, что у его образов есть глубина. Дамиано называет себя и вслед за другими святыми душами осуждает грехи христиан на земле, что вполне естественно, поскольку в жизни он был кардиналом. Речь его полна страсти и вызывает дружный негодующий вопль других душ.
В смятении Данте смотрит на Беатриче, и она,
Вергилий уже предупреждал об этом Данте, когда говорил о тех, кому была ненавистна радость других, а Гвидо дель Дука вспоминал, как однажды пришел в ярость при виде чужого веселья, и еще раньше, пересекая Стигийское болото, в котором кишели те, кому был ненавистен свет солнца, им встретился Ардженти, «гордец и сердцем сух». Они и многие прочие проклятые души не только не выносят радости, царящей на небесах, им нестерпимы даже мысли о ней. Если человек не выносит радости, которую видит, как он сможет вытерпеть радость, которую он не видел? Данте уже спрашивал об этом Пиккарду:
