Нам трудно выдерживать темп движения процессии из-за многочисленных ее участников, но Данте с этим справляется. Он нагромождал аллюзии, привлекал в повествование историю и мифы, увеличивая концентрацию смысла, и вот перед ним предстал живой образ, вокруг которого строилась вся конструкция поэмы. Он описал свой испуг, растерянность, когда вся его подготовка к этой встрече рухнула в одночасье — что он мог сказать Беатриче, какой благостной фразой мог встретить ее появление? Использовать богословские термины? говорить о божественной благодати, духовной истине? Ничего этого он делать не стал, а просто устремился сознанием назад, обратно, ко временам Флоренции, ощутив снова ту силу, «чье, став отроком, я вскоре // Разящее почуял острие». Появление Беатриче мгновенно вернуло его в прошлое, и вот он опять оказался в таком же оцепенении, как и тогда, при первой встрече.
Поэт обращается к Вергилию, не раз выручавшему его в трудных ситуациях.
Возвышенный стиль, которым описывалась процессия, вдруг прерывается словами о флорентийской девушке, некогда повергшей поэта в трепет. Эти слова звучат отчетливым диссонансом и в то же время они символичны. «Образы Данте, — писал Кольридж, — не только взяты из очевидной природы и понятны всем, но и всегда соединены с универсальным чувством, полученным от природы и, следовательно, воздействуют на чувства всех людей»[159]. ... древняя любовь ... великая сила ... древнее пламя... Посреди Чистилища, в предвечном лесу поэт заговорил словно на флорентийской улице, заговорил на языке, родном и понятном каждому из нас.
Данте оборачивается к Вергилию, но Вергилия нет. В тишине, сопровождавшей явление Беатриче, спутник Данте исчез.
Это слишком сильное потрясение. Данте не выдержал и разрыдался. Вергилий ни разу не оставлял его одного, ни в стальных стенах Диса, ни на льду Коцита, и вот теперь его нет. Все, чем был для него Вергилий, исчезло; исчез опыт, накопленный в предыдущих странствиях, исчезла мудрость, все то, что могло бы помочь ему справиться с потрясением предсказанной встречи. Одиночество, испытанное Данте в этот момент, ужасно. И здесь наконец звучит голос, возвращающий поэта в сиюминутность, в тот странный новый Град, и в окружение процессии, сопровождавшей явление Беатриче.
Потрясающая концентрация последних двух строк, перекликаясь с первой строкой, придает терцине несколько ироничный характер. Беатриче говорит это «храня обличье // Того, кто гнев удерживает свой». И естественно возникает вопрос: остается ли Беатриче в Раю человеком? Данте, «былой любви изведав обаянье», как поэт, ставит перед собой задачу — показать небесную Беатриче той самой флорентийской девушкой, которую он знал в «Новой жизни», и одновременно преобразить эту девушку в небесное созданье. На протяжении всего повествования имя Беатриче почти не упоминалось. Исключение составляет вторая песнь Ада, где говорит о ней Вергилий. Если бы сцена разворачивалась не в преддверии Рая, можно было бы посчитать, что Беатриче предприняла довольно сложные действия, чтобы спасти поэта, а теперь гонит его прочь. Но это, конечно, не так. Ложное ощущение возникает потому, что с одной стороны она все еще женщина, но с другой стороны — она все же небесное созданье. Она все еще та женщина, которая ради Данте сошла в Лимб, и Данте, конечно, вспомнит об этом.
