Образ смерти полностью

Смерть была его призванием, а убийство – не просто действием или средством достижения цели. И уж конечно, оно не было минутным капризом или дорожкой, ведущей к прибыли и славе.

Смерть была для него смыслом жизни.

Он считал себя «поздно расцветшим цветком» и часто сожалел, что столько лет растратил впустую, прежде чем нашел свое призвание. Столько времени пропало даром, столько золотых возможностей упущено! Но цветок все-таки расцвел, и теперь ему оставалось только радоваться. Он заглянул в себя наконец и понял, для чего был создан.

В искусстве смерти он был виртуозом. Хранителем времени. Вершителем судеб.

Конечно, он стал таким не сразу. Опыт пришел со временем. Пришлось много экспериментировать. Время его наставника истекло задолго до того, как он сам стал виртуозом. Но даже в свои лучшие годы его учитель так и не увидел главной цели, не достиг всей полноты власти. Зато сам он мог поздравить себя с тем, что не только овладел мастерством, не только отточил его, но и расширил репертуар, пока совершенствовал свои навыки.

Он очень скоро понял, что предпочитает иметь дело с женщинами. В великой опере, которую он писал и переписывал, женское исполнение неизмеримо превосходило мужское.

Его требования были немногочисленны, но очень конкретны.

Он не насиловал своих жертв. Конечно, он экспериментировал и в этой области, но очень скоро убедился, что изнасилование омерзительно и унизительно для обеих сторон.

Изнасилование было начисто лишено изящества. И как в любом творческом деле, требующем профессионального мастерства и концентрации, ему тоже был необходим отдых; он называл эти периоды состоянием покоя.

В эти периоды он вел себя так же, как любой другой человек во время отпуска. Он путешествовал, любовался видами, наслаждался тонкими блюдами местной кухни. Он мог кататься на лыжах или заниматься подводным плаванием, а мог просто сидеть под зонтиком на роскошном пляже и проводить время за чтением или поглощением коктейлей.

Он планировал, обдумывал, готовился. Когда наступала пора снова браться за работу, он чувствовал себя полным сил и энтузиазма.

«Вот как сейчас», – подумал он, готовя свои инструменты. Только на этот раз ему было так хорошо, как не бывало раньше, потому что в последний период покоя к нему пришло понимание его собственной судьбы. Он вернулся к своим корням. Туда, где впервые серьезно взялся за работу. Здесь он возобновит связи, все сделает по-новому перед финальным падением занавеса.

Это добавит множество новых оттенков, сказал он себе, пробуя лезвие старомодного выкидного ножа с костяной ручкой, купленного во время путешествия по Италии. Он повернул лезвие ножа к свету, полюбовался блеском стали. Год примерно тысяча девятьсот пятьдесят третий, решил он. Классическая форма.

Он не случайно выбрал этот нож. Ему нравилось использовать старинные вещи, хотя он применял и более современные инструменты. Лазер, например. Прекрасное средство, когда требуется элемент нагревания.

Инструменты должны быть разнообразные: острые, тупые, горячие, холодные. Множество разнообразных инструментов, отличающихся друг от друга формой и предназначением. Существуют ведь различные циклы. Требуется немалое искусство, внимание, сосредоточенность, чтобы завершить цикл и выявить абсолютный максимум способностей его партнерши.

Только когда выявлен этот абсолютный максимум, он может закрыть проект с сознанием того, что работа выполнена на славу.

Вот эта, например, оказалась превосходной. Он мог себя поздравить с таким выбором. Она продержалась три дня и четыре ночи – и жизнь в ней еще не иссякла. Он ощущал глубокое удовлетворение.

Разумеется, он начал очень тихо. Очень медленно. Это было решающее, просто жизненно необходимое условие. Постепенное нарастание, дальше, дальше – к заключительному крещендо.

Он уже знал – мастер своего дела всегда знает подобные вещи, – что они близки к заключительному аккорду.

– Включить музыку, – приказал он и постоял какое-то время с закрытыми глазами, впитывая в себя звуки увертюры к «Чио-Чио-сан» Пуччини.

Он прекрасно понимал, почему героиня оперы выбрала смерть во имя любви. Разве не этот выбор, сделанный много лет назад, предопределил его собственную судьбу?

Он накинул защитный халат на свой белый, сшитый на заказ костюм.

Повернулся и посмотрел на нее.

Какая очаровательная, подумал он. Как всегда, он вспомнил ее предшественницу. Провозвестницу. Вероятно, ее можно было назвать матерью. Прародительницей Евой.

Эта чудесная белая кожа, усеянная ожогами и кровоподтеками, узкими вырезанными полосками кожи и правильно нанесенными точечными уколами. Во всем этом можно было проследить его сдержанность, терпение, добросовестность в работе.