ГЛАВА ПЕРВАЯ
Смерть была его искусством.
Слишком долго он ждал признания своего дара, даже — да — преклонения, которого заслуживал его исключительный талант. Он хотел получить своё — и трудился, и страдал, чтобы поделиться своим видением, своим гением с миром, — только чтобы видеть, как меньшие таланты вознаграждают, а его самого отвергают.
Отказ. Критика. А ещё хуже — вялые, снисходительные, бесконечно раздражающие советы.
Некоторое утешение он находил в мысли о том, что многие великие мастера сталкивались с такой же слепотой, таким же невежеством при жизни — и лишь после смерти удостаивались похвалы.
Иногда он фантазировал о том, чтобы принести себя в жертву на алтарь искусства, как это делали другие до него.
Ван Гог. Маурер. Гётц. И многие другие.
Он писал длинные, исполненные яда предсмертные записки, возлагая вину за свою смерть на жестокость художественных критиков, владельцев галерей, меценатов и коллекционеров. Он подумывал о повешении, о том, чтобы наглотаться таблеток. Наиболее серьезно он планировал перерезать себе вены, а затем использовать собственную кровь, чтобы написать свой последний автопортрет.
— Так им и надо, всем до единого.
Драма этого поступка манила его. И — о, сколько слёз прольётся над такой трагедией.
Он видел в воображении этот последний, потрясающий портрет — на почётном месте, в сиянии восхищения, в Метрополитен-музее.
Миллионы будут смотреть на него и рыдать о невосполнимой утрате.
Но он не хотел умирать. Он не хотел славы и признания после смерти.
Он хотел этого сейчас. Хотел купаться в славе, греться в её сиянии, упиваться ею. Ждать он больше не собирался.
Не его смерть — нет, не это. Но смерть и искусство сольются в предельной красоте и тайне. И он подарит другим этот дар красоты — тем, кого не замечали, пренебрегали, обесценивали.
Он, своим гением, сделает их бессмертными.
Он планировал, и планировал, и месяцами продумывал каждую деталь того, что станет его новым периодом. И наконец, когда всё было готово, безупречно, пришло время.
Бродя по своей студии, любуясь созданными полотнами, он принял таблетку — для энергии, для ясности. Часто он удивлялся, как кто-то вообще может творить без этого чудесного толчка.
Под её действием он подготовил холст.
Он заранее достал все костюмы для моделей, и теперь писал фон для первой, создавал негативное пространство для её головы, плеч, для ниспадающего с головного убора шарфа.
Воссоздавая шедевр, улучшая его, он докажет: он — мастер, которому нет равных. А выбранная им модель станет, счастливая девочка, бессмертной. Она будет жить куда дольше сентябрьской ночи 2061 года.
Да, она будет жить вечно. Довольный, он очистил кисти.
Он одевался тщательно, но без привычной вычурности. Нельзя было выделяться. Чёрное — чтобы слиться с ночной тьмой. Свободные пряди золотисто-каштановых волос он заплёл в косу, затем уложил её в тугой узел у основания шеи.
Он рассматривал себя в тройном зеркале на спальне этажа и представлял, что она увидит.
Стекло отражало обычное лицо, мужчину невысокого роста и худощавого телосложения. Но он видел юного, прекрасного мужчину с поэтически бледным, идеально симметричным лицом. Он видел глубокие синие глаза, которые ещё в юности натренировал передавать невинность.
Она, — подумал он, — увидит красоту. И шанс.
Он заметил её, когда прочёсывал улицы в поисках подходящей — среди бедных, несчастных, тех, кто работал, чтобы поесть, кто трудился лишь ради того, чтобы прожить ещё один день.
Он часто удивлялся, почему они просто не покончат с собой и не избавят себя от мучений.
Он никогда не знал этой изнуряющей рутины. Но знал отчаяние. Отчаяние, которое снова и снова навязывало ему чужое невежество.
Он был художником, использовавшим врождённый дар, чтобы приносить красоту в этот тусклый, часто мрачный мир.
Он родился в богатстве и привилегиях, и это дало ему возможность сосредоточиться исключительно на искусстве, не разрываясь на какую-нибудь бессмысленную, жалкую работу.
Он прекрасно понимал силу денег.
Сегодня ночью он предложит своей избраннице такие деньги, от которых она не сможет отказаться.
Он спустился на лифте в гараж, где держал две машины. Он решил, что гладкий чёрный спортивный автомобиль станет ещё одной приманкой. В нём он привезёт её в свою студию.
Когда придёт время вывезти её оттуда, понадобится внедорожник.
Хотя район, где она работала, находился всего в нескольких кварталах, он не хотел привлекать лишнего внимания. Поэтому проехал мимо.
Иногда уличные лицензированные компаньонки собирались группами, иногда держались порознь.
Он заметил её: короткая красная юбка, топ с глубоким вырезом, на котором в свете фонарей мерцали блёстки.
Он проехал ещё два квартала до автоматической стоянки, где включил глушилку, чтобы сканер не смог считать номер его машины.
Потом неспешно вернулся на улицу, поймал её взгляд и остановился, будто неуверенный.
Он увидел её медленную улыбку и снова подумал: идеально.
Покачивая бёдрами, она направилась к нему.
— Ищешь свидание? — спросила она.
— На самом деле, я просто… У тебя удивительные глаза.
