В поезде, когда все успокоились, Ирина сказала мужу: — Таня оставила Маше «Эксодус». — Пётр кивнул. Немного погодя повернулся от окна к Ирине. — Где-то я встречал: «Любовь и щенки рождаются слепыми»[30]. Дайте им прозреть.
Павел позвонил, когда Маши не было дома. — Тётя Зина? Здравствуйте. Можно с Машей поговорить?
— Можно то можно, только ушла она.
— А когда вернётся?
— Не знаю, Паша. Как служится?
— Ничего. Нормально. Воюем помаленьку.
— Ты там особенно не геройствуй. Поберегись.
— Не волнуйтесь, тётя Зина. Скажите Маше, что книжку я прочитал. Позвоню, когда будет возможность. До свидания.
— Какое уж тут свидание, — Зинуля промокнула глаза кухонным полотенцем и положила трубку.
С той поры Павел звонил иногда. Маша уносила телефон к себе в комнату, и они говорили подолгу.
Пиццерия худо-бедно держалась на плаву. После всех поборов немного оставалось труженикам, что-то перепадало двум нищим врачам — Кате с мужем, и только Маша отказывалась от всего. Этим летом ей предстояло сдать экзамены и получить диплом. Вечерами она сидела в своей комнате, читала, занималась, слушала музыку, словно ждала своего часа, знала и видела открытое ей одной. Эта обречённость, как нам казалось, меня беспокоила, а Зинулю выводила из себя. Я пытался использовать остатки былого влияния, поговорить по душам и не преуспел. Маша отвечала спокойно и уверенно:
— У меня всё в порядке. Вам не о чем беспокоиться.
— Как это не о чем? — взорвалась однажды Зинуля. — Проспишь своё время, спохватишься — глядь, а кругом никого.
На этот раз Маша ответила, снизошла: — Ты для чего замуж выходила?
— Чтоб с тобой, дурой, маяться.
— А я думала, чтоб любить. Закрой дверь, Мне заниматься надо.
Остаток гнева Зинуля опрокинула на меня. — Держит девку на крючке, позванивает, засранец… С волонтёрками развлекается, присмотрел, поди, шалаву лохматую…
— Ты же не знаешь, о чём они говорят, — попытался я вставить слово. — Он служит, она учится…
— Вот-вот, не знаю. Было бы чего знать, так знали бы. — Больше я не встревал, дверью не хлопнул, сидел и ждал. Зинуля подгребла всё до кучи и успокоилась.
Покончив с делами, они пропускали рюмочку, подсчитывали выручку и ждали, пока я отвезу их домой. Зинуля, всё ещё под впечатлением вчерашней размолвки, налила себе вторую. — Вот оно, иркино молоко, когда аукнулось. Прикормила девку. Упустит своё время и останется куковать.
Виктория и себе нацедила. — Не останется. Помянёшь моё слово. Выпьем за них. За молодых.
Мы высадили Зинулю и поехали дальше с Викторией.
— Пишешь? — спросила она.
— Всё-то ты знаешь. Зинуля наплела?
— Сорока на хвосте принесла. Вы, писатели, только воображаете, что мысли читаете, чтобы ты понимал о ком пишешь, дам тебе почитать одно письмо.
Мы поднялись к ней, я убедился, что кресло не занято, отыскал глазами кота, встретил осуждающий взгляд и осторожно опустился. Виктория дала мне конверт, сказала: — Читай здесь, — и занялась кошками.
«Вика, дорогая! Стучу по дереву, жизнь наша налаживается. Все при деле, Павлик вернулся невредимым и Машенька, чует моё сердце, скоро будет с нами. Детское увлечение деревом не прошло даром. Все выходные и отпуска последнего года службы Павлик проработал на мебельной фабрике в кибуце и продолжает трудиться там по сей день. Он получил армейскую компенсацию, добавил свои «накопления» и купил небольшой фиат со вторых рук. Пару дней он возился со своим приобретением в гараже у Шауля и уверяет, что теперь машина «бегает лучше новой». Я повторяю его слова и радуюсь, как ребёнок. Ты даже представить себе не можешь какое облегчение я испытала, когда освободилась от постоянного страха за него и груза подавленных слёз. О Танечке в другой раз.
Муж и дети подарили мне картину в день рождения. Приезжал сюда художник из средней полосы России, выставил на продажу несколько картин. Танечка увидела их и позвонила отцу. Пейзаж до боли знакомый, такой уголок можно встретить повсюду, где есть вода. Тихая заводь неширокой речки, зелень над водой и берёзы, тропинка вдоль берега среди цветов и трав; облака в небе и отражённые в воде. Всё такое знакомое, что и вспоминать не надо. Я сажусь за стол, складываю руки, смотрю, смотрю и ухожу по тропинке; щёлкают кузнечики, щебечут птицы, и запахи… Пётр как-то рассказывал мне о гипнотическом действии пейзажной яшмы: если долго всматриваться, ландшафт оживает и манит. С ним это случилось в музее, а у меня теперь окошко всегда под рукой.
Я открыла словарь иностранных слов и уточнила: ностальгия дословно — это возвращение плюс страдание, а поскольку возвращение не предвидится, остаётся одна боль. Муж мой чувствует мои страдания, ходит со мной в лес, сидит на камне, пишет или читает, пока я шарю вокруг в поисках грибов, потом карабкаемся на другое место. Грибы нахожу — маслята, мариную, детей снабжаю. «Грибы сошли, но крепко пахнет в оврагах сыростью грибной». Всё тот же Бунин. Овраги есть, а духа нет. Сухо.