Возвращаюсь к письму после перерыва. На днях прочитала в газете забавную историю. Муж русский, жена еврейка, дети. Устроились, работали, крутились, как все, пока муж не увлёкся иудаизмом, стал правоверным евреем и теперь разводится с женой — не может простить ей, что она жила с гоем. Это, конечно, курьёзный случай. Мораль сей басни: старая, умудрённая жизненным опытом нация, на определённых условиях, принимает всех желающих — и Авраам не всегда был евреем. А вы отторгаете. Зачем? Живая кроха, голубая песчинка, чудо, сотворённое неважно кем и как. Господи, когда уже кончится эта бесконечная дикость взаимного неприятия — религиозного, этнического… Высший разум не мог так низко пасть — этот патент достался людям от динозавров.
Пересылай мне странички своего дневника. Буду ждать. Ирина».
Прочитал. Сложил. Вернул.
— Я бы привёл его полностью.
— Это, смотря, что ты пишешь.
— Тебе же отдам печатать.
— Там видно будет. Насчёт Маши помалкивай. — Я кивнул.
В моих записках Виктория упоминалась неоднократно, в последнее время даже вышла на авансцену, но лишь сейчас я начал смутно догадываться, что она давно уже присутствует в нашей жизни. «Нет, тут определённо что-то есть, — размышлял я по дороге домой. — Моему сюжету недоставало жгучей тайны или хотя бы банального треугольника». И я задумался.
Иногда мы собирались у неё, играли в карты. К нам она никогда не приходила. Помню один только случай, когда Пётр появился в комнате у Виктории. Было это во время недолгого правления Андропова. Мы расписали пульку и засиделись допоздна. Пётр пришёл проводить Ирину домой.
— Явление Христа народу, — откликнулась Виктория на его приветствие.
Пётр устроился в кресле, сидел молча и гладил кошку, прыгнувшую ему на колени. Виктория наклонилась к Ирине. — Смотри. Она к чужим не идёт. Урчит, изменщица. Наслаждается.
«Сейчас Зинуля скажет: — Завидуешь?» — подумал я и вмешался: — Может, хватит? Поздно уже.
— Да, в другой раз закончим, — поддержала меня Ирина.
— Снова войной запахло. Пора запасать соль и спички. Верно, Пётр Иванович? — Мне показалось, что Виктория не ждала ответа, просто смотрела на него. Сказала, вставая: — Поживём ещё. Закругляйтесь. Есть охота.
На работе я спросил Петра: — Что она про войну говорила? Я что-то не уловил. — Он отмахнулся: — Ну, тебе ещё объяснять. — Закончил писать и добавил: — Как начали воевать в четырнадцатом, так и воюем. Недолго и надорваться.
В одно из первых посещений Зинуля довольно бесцеремонно поинтересовалась:
— Так и живёшь одна, с кошками?
Виктория не смутилась. — Не судьба. Никто не польстился. Ни кожи, ни рожи. А пьянь и срань сама на дух не переношу.
— Судьба! — насмешливо фыркнула Зинуля. — Шевелиться надо, — и по-хозяйски глянула на меня.
Виктория не ответила ей. Обратилась ко мне: — Как ни крути, а что-то в этом есть. В каждом доме живут одинокие чашки, блюдца или тарелки. Все персоны из новеньких когда-то сервизов разбились, а эти годами в ходу и ничего им не делается, как завороженные. Чем не судьба?
Я не сводил с неё глаз — ждал продолжения, она же закурила и снова ушла в себя.
Мы грелись на майском солнышке, принюхивались к запахам от мангала. Пётр сказал, что приглашал Викторию, и она, как всегда, отказалась.
— Очень жаль, — заметила Ирина, — я тоже звала её.
— Нашли себе заботу, — вмешалась Зинуля, — ей с кошками веселее. Простая она баба.
— Извини, Зина, — сказала Ирина, не меняя позы, — простая как раз ты. — Такой отповеди Зинуля не ждала, слегка опешила, с неделю дулась, потом взяла на вооружение. Вставляла при случае: — Я баба простая. Что на уме, то и на языке.
— Звонила твоя анонимная подруга, — ехидничала Таня, — в гастрономе кур давали, она и тебе взяла.
— Нам, Танечка, нам. Ты тоже есть будешь.
— Буду, но взяла она тебе.
Я как-то нелестно отозвался о Виктории, прошёлся насчёт её красного карандаша.
— Оставь её, — оборвал меня Пётр.
Я чувствовал, что их что-то связывает. Вспомнил вечер на Воложке и Зинулины недобрые слова: «На старух потянуло. У нас пол-лаборатории молодых незамужних.»
В мой первый год работы с Петром мы всем отделом отмечали День металлурга на Воложке. Подрядили теплоход и поплыли после работы с детьми и жёнами. На берегу расселись коллективами, разложили привезенную снедь, поставили припасённые бутылочки. Прежде, чем смешаться в общем веселье, причащались в своём кругу. Виктор Григорьевич не поехал, поручил Петру присматривать за порядком. Накануне Геннадий сказал: — Тёща моя хоть и стерва, но окрошку лучше неё никто не готовит. Угостим завтра. Оцените. — Мы сидели и лежали кружком, смотрели, как жена Геннадия заправляет окрошку, и слушали:
— Колбасой окрошку портить мать не велела. Отварили телятину. Квас домашний. Овощи свои, с огорода. Сметана из магазина. — Она опрокинула пол-литровую банку.
— Куда столько? — ахнула Мишина жена.
— Разве ж это сметана! Подставляйте миски.
Разлили и выпили под присмотром жён, поели, похвалили, вслух позавидовали Геннадию, словно его каждый день окрошкой балуют, допили остатки и двинулись к музыке и аттракционам.