Я потёрся возле Зинули, почувствовал себя лишним, поискал глазами Петра и нашёл его на берегу, немного в стороне от общего веселья. Только я собрался присоединиться и уже двинулся в его сторону, как Виктория опередила меня. Вошла в воду, брызнула на Петра ногой, пошатнулась и села рядом. Так рядышком они просидели весь вечер. Поднялись, когда музыка смолкла и гулянка закончилась. На обратном пути они сидели порознь. Пётр с нами на верхней палубе, Виктория — в салоне.
Строчка из письма Ирины о страничках дневника Виктории не давала мне покоя. Мечтая добраться до них, я предпринял ряд предварительных шагов. Следующим же вечером попросил её прочитать рукопись, сказал, что готов принять любую оценку, и, вообще, неплохо бы поговорить за жизнь. Следующим шагом был мой визит к Косте.
Про студентов говорят «вечный», а как назвать человека, который уже лет двадцать пишет диссертацию? Однажды нам с Петром представился случай заглянуть за дымовую завесу учёности и отдать должное его истинному призванию. На очередных полевых работах, после трапезы, мы коротали оставшиеся от обеденного перерыва полчаса, лёжа в траве и глядя в небо. Артистам нужны поклонники, таланты жаждут признания. Костя возник неслышно, опустился на колени, отвинтил колпачок и молча протянул Петру плоскую фляжку. — Свой? — спросил Пётр. Костя скорчил обиженную гримасу. Пётр отпил глоток и передал фляжку мне. Эта жидкость, помимо градусов и прочих достоинств, обладала ещё одним чудесным свойством — её не надо было глотать, она сама находила свой путь, омывала и согревала. Костя замер в ожидании оваций. Очевидно, Пётр нашёл нужные слова, и мой восторг читался на лице открытым текстом, ибо Костя растаял, сказал:
— Загляните как-нибудь. Посмотрите. — И растянулся рядом.
Химичил Костя не один, с приятелем — мастером стеклянных дел. Соединив науку с мастерством, они создали совершенный процесс и прибор, иначе его не назовёшь, для противозаконной подпольной деятельности — самогоноварения. Правда, они подстраховались: назвали прибор опытным образцом, подготовили заявку на изобретение и припрятали её в сейф на крайний случай. Прибор легко разбирался на безобидные с виду трубки, фильтры, сосуды и прочие необходимые устройства, хранился по частям в разных местах и комнатах, легко и просто собирался в вытяжном шкафу. Мы попали в клуб немногих избранных, свято берегли тайну, справедливо подозревая, что храним секрет полишинеля. Приятная мужская забава с налётом опасности и не без удовольствия. В новые времена прибор обрёл постоянную прописку вне институтских стен. Друзья приторговывали помаленьку — только своим.
Я думал, что готов, когда Виктория сказала: — Прочитала. — Дальше мы ехали молча. Я ждал продолжения. Остановились на красный свет.
— Почему она о тебе пеклась, когда у неё самой ни кола, ни двора не было? Один телефон на полу. Почему Пётр при первой возможности нашёл способ деньжат подкинуть? А почему я на старости лет в буржуи подалась? Ирочка так и написала: «Зина будет тебе хорошей помощницей, а сами они это дело не поднимут.» Посиди, подумай, полистай годы. Надумаешь, приходи с бутылкой. Есть, что вспомнить.
Она сама знала ответы на свои вопросы, и листать ничего не надо было. Я уже достаточно покопался в себе, теперь меня интересовала её роль в нашей жизни. Я сам хотел задавать вопросы.
— Нет, милый, не такие мы близкие люди, чтобы душу перед тобой наизнанку выворачивать. — Она открыла шкаф, и я увидел стопку хорошо знакомых детских книг в новеньких суперобложках. Эти же книги покупала и по сей день хранила моя мама. Виктория выложила на стол две папки, полные печатных листов, накрыла их рукой. — Полное собрание комплексов. Спасибо Ирочке — разговорила. Помогла переступить через себя. — Она поставила на стол рюмки, баллон газированной воды, нарезала хлеб и колбасу. Я с вожделением смотрел на папки, она не торопилась развязать тесёмки. Недоверчиво пригубила, лицо её подобрело. — От Костика? — Я кивнул.
— Давай договоримся. Завтра ты отвезёшь меня в лес, и мы зажгём погребальный костёр. Вино перебродило, давно пора вылить уксус.
Я слушал образную речь открывшегося мне человека. Что мы о ней знали? Сквозь грубоватую личину ничего, кроме привязанности к кошкам, не проглядывало. Были ещё книги и её короткие безапелляционные оценки: «Вещь!» или «Му-у-ра». К ним стоило прислушаться, и мы это знали.
Я задавал вопросы, она находила нужные страницы и откладывала их в сторону. Я прочитал и вернул страницы, написанные от третьего лица. Безликая «Она» жила среди нас, в тех же обстоятельствах места, времени и образа действия. Завязался длинный разговор, и я взглянул на многое под другим углом. Был момент, когда я хотел присоединить свою рукопись к её костру и начать всё с начала. Желание это ушло вместе с винными парами, и я оставил всё, как есть.
— Может, повременишь с костром? Как-нибудь ещё посидим.