Из училища Петя попал на Ижмаш. Перед распределением мастер сказал ему: — Просись в инструментальное производство. Там тебя научат работать на всех станках. — Пете дали хорошую характеристику и рекомендовали, как способного рабочего. Его определили в один из инструментальных цехов, и он вступил в самостоятельную жизнь — с небольшой зарплатой, койкой в рабочем общежитии и долгожданной свободой, которой он не умел распорядиться. В общежитии, в основном, жила молодёжь. Дни рождения, свадьбы, проводы в армию… для «пьянства без причин»[4] времени не оставалось. Петя заметил, что девушки не обходят его своим вниманием. С одной из них у него состоялся интересный разговор. Они сидели в парке над прудом, как-то к слову пришлось, и она сказала: — Ты и на еврея то не похож. Они все важные, просто так не подойдёшь. А ты ничего, свой парень. Может ты и не еврей?
— Не знаю. Я вроде подкидыша, говорили, не взяли меня из роддома.
— Ну, тогда ты точно не еврей. Уж чего только я про евреев не слышала, но чтоб они детей своих бросали…
— А что ты слышала?
— Разное болтают. Мы для чего здесь сидим? — и она потянулась к Петру. Это был уже не первый случай, когда в нём не признавали еврея. Сомнения эти ни к чему не вели. У него не возникало желания выяснить, кто же он на самом деле.
Весь первый год самостоятельной жизни Пётр пребывал в состоянии эйфории. Идя на смену среди тысяч таких же, он испытывал душевный подъём, приятное чувство причастности к чему-то большому и важному. Он не замечал обречённости в опущенных плечах, следов многолетней усталости на лицах, его не угнетала однообразно тёмная одежда, вохра, бесцеремонно обыскивающая кого ей вздумается… После проходной он шёл мимо цехов металлургического завода. В окнах видна была феерическая картина разливки стали, прокатные станы жадно заглатывали светящиеся полосы, выходя из валков, металл безвольно падал на пол и полз, извиваясь. После вечерней смены Пётр часто задерживался у открытых окон — в ночи эти картины завораживали и будоражили одновременно. Впереди были три года, отпущенные ему до призыва, и виделись они в розовом свете. Сквозь те же розовые очки смотрел он на молодую красивую учительницу, когда она подошла к его станку и стала уговаривать продолжить учёбу в вечерней школе: — От вас ничего не требуется, только назовите мне ваш табельный номер, остальное мы возьмём в отделе кадров. — «Я просто не мог ей отказать», — оправдывался Пётр, направляясь в школу, когда друзья звали развлечься. В заводской вечерней школе рабочей молодёжи требования были не высокие, знания приобретались не глубокие, аттестат получали все, кто хотел, и это уравнивало их в правах со всеми, желающими учиться дальше. Три года Пётр не замечал бега времени. Задумался и оглянулся, когда его сверстники один за другим стали покидать общежитие. Прошёл осенний призыв, потом весенний, Пётр решил, что про него забыли, и пошёл в военкомат. Дежурный офицер выслушал его, порылся в картотеке и сказал:
— Поедешь в школу сержантов учиться на механика-водителя боевых машин. Даром тебя в ДОСААФ готовили? Наберём команду и вызовем. Иди работай.
Пётр не скрывал своей радости. Офицер был приятно удивлён и пожал Петру руку. В те годы армию ещё не разъедала дедовщина и простые парни, вроде Петра, охотно шли служить.
После трудностей и неприятностей первых месяцев службы, Пётр усвоил правила очередного общежития. Казарма подкупала чистотой — никто не валялся на его койке и не брал «поносить» его одежду. Петю не грызла тоска по дому, он не расстался с любимой девушкой и не терзался сомнениями, дождётся ли она его, не писал и не ждал писем. Его привязанностью стали танки. В редкие свободные минуты он шёл на танкодром и мысленно проходил препятствия — здесь отпустить акселератор, а здесь добавить… Он ничего не читал, скучал на политзанятиях, нехотя учил уставы и ждал своего часа. Пётр с первого раза одолел все препятствия и дальше только наращивал скорость. В конце учёбы он с гордостью проделал и аккуратно обшил дырочку для знака механика-водителя третьего класса и отбыл для дальнейшего прохождения службы в кадрированную дивизию, расквартированную в светлом сосновом лесу на берегу Днепра. Там он впервые вошёл в большую реку, подставил тело сильному течению тёмной воды, понежился на тёплом прибрежном песке. Смуглый от рождения, он быстро покрылся ровным загаром, кончики густых чёрных бровей выцвели до пшеничной жёлтизны. Нежданно-негаданно он оказался на земле его предков.
