Ол пообещал что-нибудь придумать. Через несколько дней к старику на дом пришел врач-окулист с тележкой самой разнообразной аппаратуры. Иван Митрофанович, наученный горьким опытом перестройки, сразу насторожился и спросил, сколько будет стоить такой визит, на что молодой доктор осклабился и успокоил:
— Диспансеризация — бесплатно.
Вот это да! Такого сервиса Иван Митрофанович не помнил ни в советские, ни даже в царские времена. Доктор проверил его зрение и тут же выписал очки, заявив, что его старые «отстают» как минимум на полторы единицы. Еще он сказал, что будет «заглядывать» к Ивану Митрофановичу раз в год, чтобы поддерживать его зрение в полном порядке. Он оставил рецепт и ушел.
На следующий день Иван Митрофанович отправился в оптику, которая помещалась в доме напротив, протянул рецепт и старенькую свою оправу, приготовившись узнать только, в какие миллионы это ему обойдется. Но девушка выдала ему обратно новые очки совсем в другой оправе.
— У меня на новую денег нету! — решительно заявил Иван Митрофанович.
— Что вы, что вы, — сказала девушка, — все оплачено.
Иван Митрофанович надел новые очки в позолоченной металлической оправе и заглянул в зеркало. На него смотрел профессор — не меньше! — математики, немного утомленный после многочисленных лекций. Пока он переходил дорогу и шел к дому, мысли его работали в самом напряженном режиме, который он только мог создать в своем преклонном возрасте. Он был человеком здравомыслящим, прожил долгую жизнь и не помнил ни одного года, чтобы с неба таким потоком сыпалась манна небесная.
Войдя в подъезд и приготовившись подниматься на свой второй этаж, как всегда вслепую, потому что все лампочки сто лет назад выкрутили и никто не собирался вставлять новые — это вам не Советская власть! — он снова был приятно удивлен. В подъезде горел свет! Теперь он мог не тратить полтора часа на то, чтобы попасть ключом в замочную скважину.
Он радостно достал ключ и тут сразу увидел (сразу — потому что, во-первых, был свет, а во-вторых, видеть в новых очках он стал гораздо лучше), что к его двери булавкой приколот конверт! «Странная манера у этих перестроечных почтальонов письма разносить», — подумал он. В конверте оказался рисунок, изображавший ту самую девушку из кафе.
— То есть вас, — сказал старик.
— Так-так-так, минуточку, — снова подал голос Вовка, записывая что-то себе в блокнот. — А откуда было письмо?
— На письме не было почтового штемпеля, — немного раздраженно ответил Иван Митрофанович, — а что это вы все пишете?
— Пусть пишет, — ласково сказала ему Ляля, — он у нас гений, у него свои странности.
— Ах, гений. — Старичок с уважением посмотрел в Вовкину сторону. Похоже, после всего, что произошло с ним за последние годы, он каждое слово воспринимал всерьез. — Так вот, — продолжал он, — с тех пор я каждый год стал получать такие конверты с вашим изображением.
Тут мы с Вовкой переглянулись, он нервно сглотнул, словно поняв: вот она, зацепка, — и решительно попросил старичка:
— Покажите!
— Да, — тут же встряла Лялька, обращаясь к Ивану Митрофановичу самым ласковым своим голосочком с просительными интонациями. — Покажите, пожа-а-алуйста.
И даже мне в этот момент показалось, что Лялька умрет на месте или по крайней мере грохнется в обморок года на два, если ей сей же час не предъявят эти рисунки.
— Конечно, конечно, — засуетился Иван Митрофанович, — одну минутку. Я все их храню уже многие годы.
С этими словами он полез в шкаф, достал оттуда миниатюрную шкатулочку, потемневшую от времени, и вынул из нее ровно пятнадцать небольших рисунков. Я дрожащими руками взяла эти бесценные рисунки и принялась разглядывать. На каждом была я, нарисованная, очевидно, рукой Ола. Наглядевшись на себя вволю, я передала рисунки Володе, который начал изучать их, чуть ли не обнюхивая. Лялька пыталась подсесть к нему поближе и заглянуть, но он попросил ее подождать своей очереди, и теперь она ерзала на стуле и строила всякие рожицы, означавшие предельное нетерпение.
— Вот, собственно, и все. Я ждал. Каждый год приходил ваш портрет. А вас все не было. Но я не жалуюсь. Жизнь у меня все это время была настолько интересная, что я не отказался бы пожить так еще лет десять. То приду домой — а у порога мешок риса стоит. Большой мешок, а рис в нем — отборный, размером с фасоль. Я со всеми соседями-пенсионерами делился. Нас здесь, знаете ли, много одиноких. Потом как-то цветок появился странный…
— Черная лиана, — скорее уточнила, чем спросила я.
— Угадали, — отозвался Иван Митрофанович. — Она теперь у меня на кухне живет. Я ее листики как-то раз вместо чая заварил да и пристрастился со временем. Так знаете, с какой стороны у меня сердце, больше не знаю, не ведаю. Потом как-то полбарана подбросили. Я его полгода ел. А потом вот — Кузьму подослали.
Услышав свое имя, кот бросился к хозяину на колени и принялся урчать на всю комнату.
— А самого Ола вы больше не видели? — спросила я, теряя последнюю надежду.
— Нет, — ответил Иван Митрофанович. — Ни разу.
Мы еще посидели немного молча, потом поблагодарили старика и стали собираться восвояси.
