Сил сидеть в четырёх стенах у меня больше не оставалось. За окном блестела луна и легкий осенний ветерок наполнял комнату, от чего в крови забродило сладостное чувство дурмана. Впервые за последние пару недель меня посетила мысль, что жизнь не закончена. Возбужденный этими мыслями, я вышел на улицу и направился в самый центр развлечений в нашем городе, находящийся неподалеку от моря. На губах соленым холодком отдавалось чистое дыхание волн. Я пошел наудачу, по широкой центральной улице, в сторону площади, где на выходных часто играли альтернативные местные музыканты, а оттуда — еще дальше, среди неторопливого потока гуляющих. Сначала было приятно так безвольно покачиваться в волнах равнодушной разодетой толпы, но все же мне вскоре стала несносна эта близость чужих людей, их отрывистый смех, глаза, которые останавливались на мне с удивлением, отчужденностью или усмешкой, прикосновения, незаметно толкавшие меня вперед, свет, льющийся из тысячи источников, и непрерывное шарканье шагов. Голова у меня вдруг закружилась, и, чтобы укрыться от шума, я свернул в переулок, оттуда — в другой, поуже, где постепенно стал замирать гомон, и пустился затем бесцельно блуждать по лабиринту разветвленных уличек, все более темных по мере того, как я удалялся от главной площади. Большие фонари, эти огни центральных улиц, здесь не горели, и благодаря скудному освещению я, наконец, снова увидел звезды и черное облачное небо. Мне были по душе полумрак и неожиданное одиночество, я замедлил шаги, осматривая одну улицу за другой, — и ни одна из них не была похожа на свою соседку. Всё было погружено во тьму и наполнено глухим шумом голосов и музыки, таинственно льющихся со всех сторон.
Я никогда не любил эти улицы, это грязное скопление всех страстей и соблазнов для приезжих. Музыка звучит здесь в тесных кафешках и из ночных клубов. Из кабаков доносятся пьяные голоса и крики ссорящихся посетителей и игроков в покер. Здесь есть все: море алкоголя и женщин, зрелищ и азарта, самые низкие и самые возвышенные приключения. Но все это робко притаилось за лицемерно опущенными ставнями, все скрыто от взоров, и эта кажущаяся скрытность волнует двойным соблазном тайны и доступности. С непреодолимой силой меня влекло в эту пучину хаоса. Наудачу пошел я следом за двумя парнями, ищущими приключений. Из одного кабачка их окликнули какие-то девушки; они рассмеялись и ответили грубыми шутками, один из них постучал в окно и они пошли дальше; смех звучал все глуше и, наконец, замер совсем. Опять улица стала безмолвной, несколько окон тускло поблескивали в неярком свете луны. Я стоял и глубоко вдыхал эту тишину, казавшуюся мне поразительной, ибо за ней мне чудилось что-то тайное, нечистое и опасное. Но я стоял, не двигаясь, и прислушивался к пустоте. Я уже не чувствовал ни города, ни улицы, не помнил ни названия ее, ни своего имени; я сознавал только, что я здесь чужой, что я растворился в неведомом, что нет у меня ни цели, ни дела, ни связи с этой темной жизнью, и все же я ощущаю ее с такой же полнотой, как кровь в своих жилах. Только одно чувство владело мной: осознание глубочайшего одиночества, душевной опустошенности. Я снова вспомнил лицо Лукаса. Хотелось кричать от досады и ненависти. Ком, подкативший к горлу перекрыл дыхание. Чувство отчаяния и горечи наполнили сердце, а глаза покрылись пеленой, от чего все вокруг стало размытым и тусклым. Чувство внезапно вспыхнувшего страха возникло из неоткуда. Прислушиваясь, я стоял среди пустынной улицы, в ожидании чего-то, что должно произойти, до моего слуха донеслась песня, она звучала приглушенно, не то из-за стены, не то откуда-то очень издалека; женский голос пел нежную мелодию на непонятном мне языке. Я пошел на голос вдоль темных, точно дремлющих домов с закрытыми ставнями, за которыми предательски мелькали огни. Голос звучал непрерывно, все громче и все приближаясь.
Песня оборвалась, точно отрезанная ножом, и я с испугом почувствовал перед собой пустоту, враждебное молчание, как будто я что-то вдребезги разбил.
