…Ирма заговорила только вечером третьего дня после её падения в Сену. Тогда и выяснилось, что она совершенно ничего не помнит. Но самое поразительное заключалось в том, что она не помнила не только последние два дня своей жизни, а в принципе все свои побеги из дома, начиная с первого и заканчивая последним. Поняв это, я больше никогда не разговаривал с ней о её синдроме бродяжничества, но, в отличие от Ирмы, я никогда не забывал о нём, отчего до сих пор держу руку на пульсе.
Именно поэтому я не снимал с Ирмы контроль со стороны. С взрослением её стало это сильно допекать, но я не готов был рискнуть её безопасностью, а быть может просто своим спокойствием. Я и так сделал жизнь Ирмы едва ли не сказочной, так что ей приходилось ежедневно смиряться с мыслью о том, что я не откажусь от своей идеи её минимального контроля вплоть до её совершеннолетия.
…Как только из нашего дома с криком убежала очередная компаньонка, буквально доведённая Ирмой до белого каления, я заключил с сестрой договор – она терпит следующую кандидатку ровно месяц и, если за тридцать дней Ирма умудрится не накосячить, я освобожу её от надзора. Естественно я знал, что Ирма по-любому накуролесит, так что это скорее была ложь во благо, нежели полноценный обман. И всё же мой план сработал: Ирма, контролируя себя, отлично сошлась с Ташей, поэтому она, явно предпочтя молодую особу старым квочкам, не сильно расстроилась узнав, что я продлил контракт с Палмер.
Но всё это было позже. А пока я только что впервые вживую увидел девушку с фотографии, смех которой сутки назад застыл в моём воображении перезвоном колокольчиков.
Ища аптечку в кухонных полках, я ухмылялся тому, как интересно сложилось, что Таша приняла меня за какого-то Ральфа. Сам факт, что она до сих пор не поинтересовалась, на кого именно ей приходится работать, меня интриговал. В конце концов не каждая девушка может похвастаться напрочь отбитым чувством любопытства, природой заложенным в ней с рождения.
От поднесённой мной к её носу ваты, щедро смоченной аммиаком, Таша резко распахнула глаза. Зелёные. Я застыл.
– Ты что творишь? – возмущённо пропищала она.
Не обратив на её возмущение абсолютно никакого внимания, я взял её ладонь в свои руки, после чего с облегчением выдохнул.
– Это всего лишь царапина. До свадьбы заживет… – это утверждение, почему-то, застряло в моей голове на весь оставшийся день.
Когда Таша, с головы до ног засыпав меня наглыми колкостями и упрёками, произнесла: “…Я пожала бы твою руку, если бы не боялась того, что в довершение ты мне её окончательно сломаешь…”, – я всё же не выдержал и внутренне сорвался. “Стерва!” – пронеслось у меня в голове, а уже спустя минуту я усмехался тому, как она порхает над “вазой мистера Риордана”. Дурацкая амфора, которая никогда мне не нравилась, в конце своего существования всё же подарила мне приятные впечатления, в виде разбитой самоуверенности нахалки, которой я только что собственноручно перебинтовал запястье. И всё же сам факт того, что Таша отказалась схитрить, заменив разбитую вазу копией, меня разочаровал. Я искренне надеялся на то, что она сжульничает и в будущем благодаря этому я смогу здорово отыграться на ней, но она оказалась сильным игроком, что мне хотя и не понравилось, всё же заинтриговало меня ещё сильнее.
Спустя всего каких-то десять минут после моего возвращения домой, меня обозвали быком в посудной лавке, после чего вытолкали из собственной кухни и усомнились в моих водительских способностях… После подобного у меня уже не осталось ни единого сомнения в том, что мы с Ташей займёмся сексом. Тем более у меня был весомый козырь в рукаве – Таша, в отличие от меня, до последнего не подозревала о том, что рано или поздно, но мы всё-таки затащим друг друга в постель. Поначалу мне эта игра в кошки-мышки даже нравилась, но со временем растущее напряжение начало меня злить.
Больше всего меня злила сама Таша, причём с завидной регулярностью – практически каждую пятую-десятую минуту нашего общения. Не смотря на то, что именно от меня зависела её заработная плата, она даже не старалась вести себя со мной если не любезно, тогда хотя бы натяжно-приветливо. Слишком отстранённая, слишком ледяная, слишком острая на язык, она совершенно не хотела притворяться, наотрез отказавшись не то что пытаться наладить со мной дружеский диалог, но даже игнорируя мои попытки. Ей было легче держать меня в списке тех, с кем приятно обмениваться колкостями, а не любезностями, но самое интересное заключалось в том, что мне самому хотелось продолжать её колоть больше, чем пытаться подцепить её на крючок псевдодружбы. Откровенно говоря, мне даже нравилась искренность нашей оппозиции. По крайней мере до тех пор, пока я впервые не испытал настоящую злость.
